На Главную
Новости Авторы Проза Статьи Форум Карта
О проекте Цитаты Поэзия Интервью Галерея Разное

 


        Дмитрий Оболенский


        сверхНОВАЯ


        Повесть. Глава 7. Петр Пустынный. 27 декабря





Дмитрий Оболенский. сверхНОВАЯ. Повесть. Глава 7. Петр Пустынный. 27 декабря.
Страница 8. <предыдущая> <следующая>





      Глава 7. Петр Пустынный. 27 декабря.

 

 

Внезапно я почувствовал, что уже не сплю. Она опять приснилась и опять ушла… Перед глазами все еще разбрызгивались волны, носились чайки, а во рту до сих пор ощущалась солоноватость. Просто все это вдруг стало менее четким и постепенно растаяло передо мной, как мираж оазиса в жаркой пустыне. Хотя откуда мне что-то знать про жаркую пустыню? Я резко открыл глаза и еще долго лежал, уставившись в темноту. Не было и капли сонливости, как будто я не спал семь часов, а только на секунду сомкнул глаза. Было что-то особенное в этом предрассветном часе, в этой хрупкой тишине, готовой в любую секунду лопнуть, как мыльный пузырь. Вокруг ощущалась девственная чистота нового дня – он еще свеж, как морозный ветер, еще не заляпан ни чьими-то мыслями, ни голосами, ни непонятными волнениями и миграциями, ни запахами с кухни, ни проблемами внутренней политики, ни трудновыводимыми пятнами на белых рубашках. Сегодня в него уложатся тысячи и миллионы всевозможных событий и дел, которые моментально состарят его уже к ночи. Но это потом. А пока он наслаждается покоем и тишиной. Даже у нашего протекающего крана сегодня был выходной… Небось сантехников почуял, гад.

Через полчаса под нашей дверью появилась узенькая полоска света. Это Екатерина Григорьевна, открыв дверь в процедурную, тоже шагнула в новый день. Я услышал, как она споткнулась об порог и вполголоса выругалась. Дверь в процедурную прикрылась и, как результат, исчезла и желтая полоска света на нашем полу. Еще десять минут тишины. Десять минут до того, как Екатерина Григорьевна приготовит все для уколов и пойдет поднимать больных, десять минут до скрипов кроватей, недовольных бормотаний, тихого шарканья по коридору и сонных приветствий… Я снова закрыл глаза…

 

 

…Вы никогда не посещали кабинет лечебной физкультуры при неврологическом отделении? Нет? Тогда вы многое потеряли… Я, конечно, имею ввиду посещение с чисто познавательной целью. Назначением этого кабинета, если говорить по-простецки, была разработка атрофированных нервов. С первого взгляда, эта комната больше всего напоминала детскую. Об этом свидетельствовала шведская стенка, резиновые мячики, палочки и прочая дребедень, разбросанная по полу. На одной из стен висело массивное трельяжное зеркало. Так вот, за рабочий день, через этот кабинет проходило практически все неврологическое отделение. Сегодня было воскресенье и это означало, что кабинет работал до половины одиннадцатого утра. И хотя сейчас было всего девять, народу было уже многовато, даже мой экспандер был занят каким-то крепко сбитым дядей. Мне пришлось терпеливо ждать у стеночки, пока тот натренируется.

Я, конечно, понимаю, что нехорошо смеяться над больными людьми, но сознаюсь – именно этим я и занимался, стоя в сторонке. Понятно дело – не явно, гогоча во весь рот, а так, про себя – по-тихому. Все было относительно хорошо, когда занимались одни «активные больные» – я их так называю, исходя из природы их тренировок: кто-то катал палочку в руках, разрабатывая кисти рук, кто-то сжимал мячик, другой приседал около шведской стенки. Но когда пришли больные невритом лицевого нерва, я не смог сдержать улыбки. Дело в том, что при этой болезни нужно разрабатывать мышцы лица, а делать это нужно путем всевозможного гримасничанья, четкого произношения специальных слов типа «И-и-во-о-лга» и всякого разного там подмигивания. Стоит ли упоминать о том, что все это происходило перед зеркалом. И представьте себе всю эту картину в совокупности: катание палок, мячиков, занятие с экспандерами и на шведской стенке и трое человек, корчащих рожи напротив зеркала. Все эта тихая возня озвучивалась протяжными «И-и-во-о-лга» и «Пи-и-ра-ми-и-да». Комната в этот момент напоминала театр уродцев. Я поспешно покинул помещение, когда ощутил, что уже не могу сдерживать смех.

Еще издали я заметил Сашу с Максом. Они стояли около дивана и о чем-то оживленно спорили. В последние дни они все чаще стали проводить время вместе. Вообще эта любовная история, в свете того, что Саша лежала в «белой» половине отделения, а Макс – в «красной», живо напоминала мне о взаимоотношениях Монтекки и Капулетти. Только страсти пока не те. Я подошел к ним.

– Доброе утро, Петь, – поприветствовала меня Александра.

– Здравствуйте, молодые люди, – сказал я.

Романов, наконец, соизволил повернуть ко мне свое лучезарное лицо. На его лбу были прилипшие мокрые волосы – видимо только что умывался.

– Все процедуры прошел? – спросил он.

– Почти. Ажиотаж в физкультурной комнате осталось переждать. Посижу пока вот здесь.

С этими словами, я расположился в кресле, а Саша с Максом, следуя примеру, сели рядом на скрипучий диван.

Мимо поста на крейсерской скорости промчалась Екатерина Григорьевна. Полы ее белого халата развевались, как знамя полка на ветру, а белая медицинская шапочка вопреки всем законам физики не улетала назад. Она на ходу повернула голову, и словно через порывы ветра, крикнула сидящей за барьером Алине: «Какое сегодня число?». Та посмотрела на календарь над столом. «Двадцать седьмое», – эти слова полетели вслед за не сбавляющей скорость Екатериной Григорьевной. «Надо же! Уже двадцать седьмое!», – донеслось из-за угла удаляющимся голосом.

– Интересно, отпустят меня домой на Новый Год? – Саша задумчиво накручивала на палец прядь своих вороных волос.

– Не слишком на это надейся. Скорее всего, мы с тобой вместе здесь будем его встречать, – сказал я.

– Думаешь, не пустят?

Она посмотрела на меня с такой надеждой, как будто решение этого вопроса целиком и полностью зависело от меня.

– Не-а. Вот этого человека отпустят, – я кивнул на Макса. – А нас с тобой наверняка нет. Врачи ведь не хотят рисковать понапрасну – лучше перестраховаться, чем потом еще месяц лечить.

Это были только мои субъективные выводы, не основанные практически ни на чем, кроме как на все тех же стереотипах о врачах.

– Жаль… Везет тебе, Максим, – она повернулась к нему. – Будешь дома встречать праздник.

Макс возмущенно сдвинул брови.

– За кого ты меня принимаешь? Неужели ты думаешь, что я могу в такой праздник бросить девушку в больнице, да еще в компании с такими сомнительными личностями, – он недвусмысленно покосился на меня.

– Ни фига себе, – только и смог на это ответить я.

Камень, прочертив в небе параболу, плюхнулся прямо посреди моего огорода, подняв облако пыли. От кого не ожидал, так это от моего соседушки. Ай-яй-яй. Стыдно должно быть. Я поднял камень…

– И вот вам парадокс – заметьте: эти сомнительные личности не попадали сюда обманом в бегах от военкомата.

…И бросил его обратно.

Макс скривился. Да, кидать камни я умею как минимум не хуже других, а иногда просто снайперски получается.

– Хватит, ребята, – строго сказала Саша, улыбаясь во весь рот. – Ты правда останешься?

Макс, показав мне «фак» из-за Сашкиной спины, мягким тоном сказал:

– Конечно, Александра Прекрасная. Дома я еще успею навстречаться, а вот когда еще шанс будет Новый Год в больнице встретить?

Саша улыбнулась ему.

– Здорово! – сказала она.

Я не мог удержаться и напел:

– Сегодня праздник у калек, сегодня будут танцы...

У Макса вырвался смешок, а Саша только укоризненно покачала головой.

– Надо будет организовать стол какой-нибудь, культурную программу… Кстати, какой сейчас год по восточному гороскопу будет? – спросила она.

– Не знаю… – Макс вопросительно посмотрел на меня.

– И не смотрите на меня так. Я даже чей сейчас год не знаю… Да и какая к черту разница?! Год лошади или овцы – не все ли равно?

Саша насупила губы.

– Не-е-т, Петь, не все равно. У каждого года должен быть символ. И встреча Нового Года тогда приобретает свой особенный оттенок. Когда год крысы наступал, мы с друзьями, например, наряжались крысами, мышами, сусликами и гуляли ночью по городу. Было весело…Может что-нибудь типа этого придумать…

– Увольте, Александра. Я – пас. Наряжаться в кого-либо я не намерен, это уж точно, – сказал я.

– У тебя что, костюмофобия? – заинтересовался Макс.

– Если хочешь знать, то да. У меня был печальный опыт ношения одного такого… – я сморщился, вспомнив про это.

Конечно этими словами я только подбросил дров в огонь.

– Ну-ка, ну-ка, – почти в унисон произнесли мои собеседники.

– Просим, Петро! Не стесняйся, расскажи, – попросил Максим.

Совсем в мои планы не входило это драматическое повествование, но благодаря своему длинному языку, придется видимо это сделать.

– Ладно, уговорили… Только сильно не смеяться! – я перевел дух. – Это все было еще в детском саду, когда только начиналась моя сознательная жизнь. А детский сад, это сами понимаете что – разнообразные утренники, маскарады, праздники. Так вот, время тогда было такое, что карнавальные костюмы практически нельзя было достать, поэтому большинство родителей сами шили их своим отпрыскам. Мне в этом смысле повезло – костюм мне достался покупной, в наследство от старшего двоюродного брата. Зато не повезло в другом – это был костюм мухомора.

– Кого-кого? – смеясь, переспросила Саша.

– Му-хо-мо-ра, – по слогам произнес я. – Гриба такого. Только был он конечно размерами как гриб-мутант, гриб-акселерат, гриб-чудовище! До сих пор содрогаюсь при воспоминании о нем, – высморкавшись в носовой платок, я продолжил. – И представьте, друзья мои, такую статистику: в моей группе было двенадцать ребят, из них пять – мушкетеры, шесть – буратины и один мухомор! Да еще какой мухомор! Сам костюм состоял из двух частей – белого узкого балахона до пяток и непосредственно пятнисто-красной тряпичной шляпы, причем эта шляпа в силу своей так сказать «тряпичности», все время провисала по бокам, и оттого мухомор становился сморщенным. Надо сказать, это весьма удручающее зрелище – в толпе буратин, мушкетеров и снежинок бродит невесть откуда здесь взявшийся сушеный мухомор, – сказал я. – И если в толковом словаре Даля есть слово «долбодебил», то напротив него наверняка нарисован я в том костюме. Да что там говорить – вся жизнь сразу под откос…

Я закончил. В горле от переполнявших меня эмоций, пересохло. На диване ухохатывались Макс с Сашкой. Наконец Максим отдышался и спросил:

– Петь, а зачем ты его носил, раз он тебе так не нравился?

– Вот! Я тоже неоднократно себе этот вопрос задавал.

– И что? – не унимался он.

– А ничего. Отстань, зануда, – сказал я.

– Я с тобой полностью согласен: по сравнению с человеком-мухомором, все на этом свете – зануды, – сказал Максим.

– Какие мы все остроумные, – я не смог сдержать сарказма.

Макс сделал испуганное лицо, вжал голову в плечи и, воровато оглядываясь на меня, зашептал Саше на ухо:

– Ой-ой-ой! Повелитель сморчков и бледных поганок разгневался! Надо быть осторожными, чтобы он не превратил нас в пару волнушек…

Мне лишь оставалось искать поддержки и сочувствия среди лиц противоположного пола.

– Александра, как вам не стыдно! Я понимаю этот длинный хохотунчик изгаляется надо мной, но вы, как же вы можете смеяться над несчастным больным человеком?

– Прости меня, Петя, – сказала она сквозь смех. – Я больше не буду.

– Злые вы, уйду я от вас, – сказал я, и с мыслями об освободившемся экспандере, пошел в кабинет лечебной физкультуры...

 

 

…В главном коридоре отделения сегодня было совсем не многолюдно. Одних, более-менее здоровых пациентов, врачи отпустили на выходные по домам, а другие втихомолку, на свой страх и риск, последовали за первыми. Остались самые стойкие и больные. Не знаю, к какой из этих категорий причислить себя.

Плотно позавтракав в изрядно опустевшей столовой, мы с Максом, как бы это банально не звучало, но пошли в подвал сами знаете зачем. В больнице вообще все однообразно, особенно маршруты движения. Подвал-палата-процедурная-столовая-подвал – вот собственно и вся небогатая схема наших перемещений во времени и пространстве. Я уже с закрытыми глазами могу пройти по этой линии движения, ни разу не задев угол. Хотя кого это волнует…

В подвале никого не было. Прикурив сигарету, я сел на лавку. Макс сел на корточки около стены и молча стал вертеть в руках гитару, принесенную с собой. Наконец он выдал:

– Петька, научишь меня на гитаре играть?

Он сказал это с такой интонацией, как будто взаймы попросил полтинник.

– У тебя терпения не хватит. Да и какой из меня учитель…

Макс не сдавался.

– Терпения у меня, положим, и на виолончель хватит, не то что на гитару, – говорит. – А насчет учителей… Ты на себя не наговаривай, видали мы.

«Видали мы…», – от такого тонкого комплимента, да еще из уст Романова, сердце мое растаяло. Я выкинул окурок, подтянул вечно сползающие трико и сел на лавку.

– Ну, давай сюда гитару, – говорю. – Вот, смотри – этот аккорд «вилка» называется. Один из самых легких, – я немного побренчал на нем. – Тебе вообще-то вначале бой надо выучить, а уж потом аккорды. Держи.

Макс взял гитару и, сев на корточки, попытался зажать аккорд.

– Быстро ты, однако…

– А чего тянуть? Взял гитару, зажал аккорд – и вперед!

– Так? – спросил он, брякнув по струнам.

– Так, так. Только сильнее держи, а то ты просто пальчики на струны положил и рад по уши. Каждый день по два часа поиграешь и месяца через три будешь уже кое-что уметь.

Я скептически смотрел, как он осторожно перебирает струны.

– А может и через пять…Виртуоз ты наш.

Прошло пару минут. Бессвязный звук струн уже начал порядком надоедать, когда я понял, что первые два часа своей практики Макс намерен провести, не откладывая в долгий ящик. Он мучил инструмент так же, как фашист мучил на допросе радистку Кэт.

– Макс…

– А? – откликнулся он, не отрывая взгляда от струн и все пытаясь вырвать из бедной гитары хотя бы один звук, не режущий слух.

– Макс, а ты на море был?

Он ударил в последний раз по струнам и остановился. Изнасилованная гитара издала протяжный вой и была отложена в сторону. Максим, растопырив пятерню, уныло стал рассматривать покрасневшие подушечки пальцев. Кажется, это был первый и последний его урок.

– Был конечно. Этим летом последний раз, – сказал он.

– А я никогда не был…

– Правда что ли? А что так? – заинтересовался он.

– Не знаю. Не получилось как-то, – я присел на лавку напротив Макса. – Слушай, а как там?

Он откинулся назад и, прислонившись спиной к потрескавшейся стене, томным голосом затянул:

– Там, Петька, просто замечательно, если не сказать больше. Представь себе: вокруг море, солнце, пляж, красивые девушки. И тебя тревожит только одна проблема – что сейчас делать: купаться, играть в пляжный волейбол или понежиться на песке. Это – днем. А вечером – развлечения, дискотеки, опять же загорелые девчонки. А вино! – Макс не удержался и, как матерый грузин, поднял растопыренную ладонь вверх. – М-м-м, какое там вино, Петруня! На любой вкус и цвет, натуральное и почти задаром. Просто рай… Но самое красивое там знаешь что?

– Что? – я наклонился вперед.

– Закат на море… Это нужно видеть. Тлеющий диск солнца постепенно уходит в воду, погружаясь вглубь, словно старый тяжелый батискаф, который бурлит и сопротивляется, но все равно неумолимо идет вниз. В эти минуты небо разрезано как картон сиреневыми и розовыми отсветами, а на поверхности, мелкой рябью, играют последние желтые отблески уходящего света. Эти отблески похожи на золотистую дорожку, которая соединяет песчаный берег и горизонт, где оседает солнце. А дорожка становится все уже и уже… И когда последний луч солнца исчезает на гребне невысокой волны, тебе кажется, что если сейчас нырнуть, то под водой будет светлым-светло и вдалеке, размытая толщей воды, будет виднеться оранжевая окружность солнца…

Макс замолчал.

– Красиво небось… – я уставился в пол.

– Да, лепота. Посмотришь бывало на закат, посмотришь, а потом пива, коньку, настойки, затем вина, вина, вина – и так до полного отрубона, – протараторил Макс и мы вместе рассмеялись.

– И где происходило сие действо? – поинтересовался я.

– В Геленджике. С друзьями ездили… Слушай-ка, Петь! А давай в этом году я тебя тоже с собой возьму – мы в августе в Новороссийск собираемся. Давай, а? Оттопыремся-я-я во как! – и Макс показал систему различных сложных движений, которые, судя по всему, выражали многообразие видов оттопыривания.

Вначале это напоминало лезгинку, потом цыганский танец по кругу со слабыми попытками потрясти грудью, затем все переросло в подобие сельской дискотеки. Когда он с возгласом «Опа!» закончил хлопанье ладонями по коленкам, мне стало совершенно очевидно, что оттопыриться Макс может где угодно, а не только на Юге. Я зааплодировал горе-танцору, который тем временем уже распластался на лавке, одолеваемый жуткой одышкой.

– Куда я, старый дурак, полез, – вымолвил он наконец, делая вдох чуть ли не после каждого слова.

– Не скромничай. В плане оттопыривания ты еще молодым фору дашь…

– Ты так думаешь? – равнодушно спросил Макс. – Хотя, наверное еще дам. Но и это скоро пройдет, – он, деланно кряхтя, принял сидячий вид.

– Почему скоро? Иль помирать собрался?

– Да нет… Просто все проходит. С возрастом мы становимся все более и более прагматичными, осторожными и далеко смотрящими, а эти понятия практически не совместимы с драйвом и задором… Я уже это на себе ощущаю, – сказал он, состроив грустные глаза.

– Во куда тебя потянуло-то, блин. Не расстраивайся ты так, это же нормальный процесс. Ты становишься осмотрительнее, ветер в голове утихает. Вечно молодым и пьяным ты уже не будешь никогда.

Макс горестно вздохнул.

– А так хотелось бы… Понимаешь, мне вот кажется, что сейчас все пройдет, кончится. Я постепенно выйду из этого вертящегося круговорота жизни куда-нибудь на окраину, там где поспокойнее и движение поменьше… Там, где рядом лежат прямые рельсы железной дороги… А вообще-то, по правде говоря, так не хочется знать, что будет завтра. Наверное, я не один так думаю.

Он пнул ногой маленький камешек, и тот, ударившись о стену, исчез в дверном проеме.

– У-у. Куда тебя понесло, однако, – я встал со скамьи и потянулся. – Не бойся остаться на задворках вращения мира, Максим. Вот слушай, что я тебе скажу – итак, все мы вращаемся вместе с Землей, которая вращается вокруг Солнца, верно?

– Ну да.

– Солнечная система тоже движется в нашей галактике, которая в свою очередь вращается вокруг центра Вселенной. Так?

– Вроде все правильно… – Макс выглядел озадаченно, ожидая подвоха.

– А где же этот центр?

– Не знаю… А может и нету его… Вселенная же бесконечна, – неуверенно сказал он.

Я махнул на него рукой.

– Пойми, бесконечность – понятие не функциональное, по сути дела исключающее само себя ….

– Но постой: если ты так утверждаешь…

Я его перебил.

– Не утверждаю, конечно. Это слишком сильное слово. Правильнее сказать: «предполагаю».

– Хорошо, предполагаешь. Так если ты предполагаешь, что Вселенная конечна или замкнута, то у нее все равно есть определенный центр. Правильно?

Я усмехнулся.

– Он есть конечно, ты даже можешь взять супергигантский телескоп и направить его линзы в этот воображаемый центр. Но нагнувшись к окуляру, ты не увидишь там ничего, кроме отражения собственного зрачка.

Романов нахмурился.

– Это почему же? – спросил он.

Не хочет, собака этакая, хоть каплю напрячь мозги и все тут. Почемучка хренов. Я призвал себя к спокойствию, сделал глубокий вдох и продолжил:

– Потому что это и есть центр. Он здесь, – я постучал себя пальцем по голове. – Весь окружающий тебя мир вращается вокруг тебя и ТОЛЬКО вокруг тебя. Потому что ТЫ – главное действующее лицо в твоем мире. Он крутится вокруг тебя водоворотами осенних листьев, летящими по спирали снежинками, автомобилями по кольцевой вокруг твоего дома. Без тебя этого мира больше не существует – он исчезает вместе с твоим разумом, душой, да как хочешь назови!

– Как исчезает? Да каждый день ведь тысячи людей умирают! А мир ведь остается, живет своей жизнью, все идет своим чередом…

Все-таки упертый этот Макс, как дверь в общественный туалет.

– Откуда ты знаешь? Это твой мир вертится как ни в чем ни бывало, как и миллиарды других миров, а чей-то исчез, взорвался, погас, как экран телевизора, понимаешь?

– Смутно, – по его виду можно было понять, что это правда. – Ну ты и загнул, Петро… Я как-нибудь на досуге обязательно об этом подумаю.

– Подумай, подумай.

Я поднялся с лавки и потянулся в карман за пачкой. Последняя осталась. Надо родителям написать, чтобы еще передали.

– Вот вы где. А я по всему корпусу вас ищу, – в дверях показалась фигура Саши. – Опять курите.

Максим поспешно выкинул окурок и подошел к ней.

– Пойдем, у меня к тебе дело есть, – зашептала она.

Она, не дожидаясь ответа, уже тянула его за руку на выход. Макс пожал плечами и с виду неохотно подчинился. «Грузанул» я его конкретно. И чего это на меня нашло? Я постоял еще минут пять, докурил и потихоньку пошел следом.

Подниматься на четвертый этаж из подвала сегодня было особенно нелегко. Судорога в мышце правой ноги, начинавшаяся обычно к концу подъема, на этот раз заставила меня остановиться уже между вторым и третьим этажом. Решив, что надо передохнуть немного, я отошел к окну, чтобы не мешать снующим вверх-вниз санитарам и врачам. Окно было двойное, как впрочем и во всей больнице, правда внутренняя рама выполняла только декоративную роль – от стекла остались одни лишь воспоминания. Его случайно разбили месяц назад и, как это часто бывает, забыли вставить новое. Из-за этого второе стекло было напрочь промерзшим и было покрыто диковинным белоснежным узором. Как будто невидимый художник, используя лед и серебристый снег, написал на этом окне свою лучшую картину. От переливающегося и сверкающего инея даже зарябило в глазах. Сзади послышались торопливое цоканье туфлей. Нахмуренная медсестра, не удостоив меня даже взглядом, пробежала вниз по лестнице и, хлопнув дверью, исчезла в нейрохирургическом отделении. Я опять повернулся к окну, ледяной рисунок завораживал и гипнотизирующе притягивал взор. Растопырив пальцы, я прижал ладонь к стеклу. Тысячи тонких морозных иголочек тут же вонзились в каждую клетку теплой кожи. Когда пальцы совсем онемели и температура стекла и ладони стала одинаковой, я медленно опустил руку. Сквозь влажный отпечаток явственно виднелось чистое голубое небо. Оно было настолько яркое на белоснежном фоне, что я невольно прищурился. Но невидимый художник уже увидел изъян в своей совершенной работе и немедленно принялся за реставрацию. Вот первая ниточка побежала по мокрому стеклу… вот вторая… третья… и уже от них, распускаясь как первые листья на деревьях, поползли в разные стороны новые ледяные узоры. Набирая скорость, эта белая лавина за какую-то минуту распространилась на весь след. А я все стоял и смотрел в одну точку, где только что морозный иней скрыл от меня последний кусочек небесной синевы. Все стоял и смотрел… И смотрел…

 

 

…Сегодня был замечательный день. Он почему-то был особенным, совсем не похожим на другие. Так, наверное, чувствует себя человек, проспавший летаргическим сном пять лет и вдруг увидевший весь этот мир в его казалось бы позабытых ярких красках. Все казалось необычайно красивым этим утром – блеск инея на деревьях, сугробы слепящего белого снега вокруг домов, солнце, хоть и не обогревающее своими лучиками, но освещающее все вокруг искрящимся светом, даже припорошенные мусорные баки под нашими окнами напоминали громадные стаканчики с мороженым. Проще говоря, погода на улице просто приказывала бросить все дела, выйти из затхлого помещения и погулять по заснеженным аллеям детского парка. Как бы я хотел сейчас вдохнуть свежий морозный воздух и зачерпнуть голыми руками белого хрустящего снега, белоснежного свежевыпавшего снега… Но нельзя, что уж тут поделаешь. Смирившись с этой мыслью, я облокотился на подоконник и, не отрывая взгляда от уличной панорамы, поудобнее расположился на кровати. Даже громоздкие кубы домов сегодня казались не такими серыми и унылыми.

Несмотря на воскресный день, люди почему-то не спешили выходить на прогулки, предпочитая провести законный выходной дома развалившись в кресле перед телевизором. В разных концах парка можно было заметить лишь редкие фигуры людей разных полов и возрастов, решившихся все-таки поднять свое то, что находится ниже спины, и выйти на улицу.

На самой центральной скамейке сквера сидели две бабушки и, эмоционально жестикулируя, оживленно беседовали о чем-то важном. Вот к ним притопала третья в пуховом платке и с длинной клюкой. Наверное, у них здесь «стрела» забита. Третья деловито распихнула клюкой в стороны ноги подруг и с достоинством плюхнулась посередине. Я посмотрел в другую сторону – там несколько ребятишек катались на санках с невысокой искусственной горки. Облепленные с ног до головы снегом, они были страшно довольные и их восхищенные крики были слышны даже с этой стороны окна. Вокруг все сияло белизной, ослепительным белым снегом, искрящимся и переливающимся при свете зимнего солнышка. А прямо под моим окном, растянувшись вереницей, совершала воскресную пробежку молодая семья. Впереди всех скользила мама в спортивном красном комбинезоне, за ней пыхтя и поминутно проскальзывая лыжами, катился мальчик младшего школьного возраста, закутанный в длиннющий сиреневый шарф. Замыкал все это шествие высокий папаша, выполняющий одновременно функции буксира: к его поясу была привязана веревка, за конец которой держалась совсем еще малюсенькая девочка. Ее лица не было видно из-за большого воздушного капюшона и слышен был только ее задорный детский смех. Созерцание этой счастливой гармоничной процессии заставило меня улыбнуться. Они выехали из парка к шоссе и, повернув под прямым углом, побежали вдоль него по направлению к многоэтажкам. Обычно оживленная в будние дни дорога сегодня была практически обделена вниманием автомобилей, только огромный грузовик с прицепом стоял на перекрестке и терпеливо ждал зеленый свет светофора. На его боку большими полуоблупившимися буквами слабо вырисовывалась какая-то надпись…

Я не сразу разобрал, что там было написано. А когда разобрал… Когда разобрал, я почувствовал как пальцы моментально стали влажными и забились мелкой дрожью, а кровь бешено запульсировала в висках, с каждым толчком все сильнее и сильнее, пытаясь вырваться наружу и забыть, забыть навсегда… только забыть…

И тогда я закричал… Закричал, как никогда в своей жизни, колотя ладонями в это ненавистное холодное стекло. Я кричал, надрывая глотку, выпуская наружу всю эту животную боль, целиком обглодавшую мою душу, не оставившую ничего от меня прежнего…; я кричал, не видя Никитича, перевешивающегося с кровати и орущего что-то в коридор; я кричал, не видя вбегающих в палату санитаров со шприцами; я кричал, не видя испуганное лицо Макса, держащего мои руки, ничего не видя, ничего… Только белый-белый свежевыпавший снег, искрящийся, переливающийся снег и большой фургон на перекрестке, с детской беспощадной надписью «ЦИРК» на борту…






Дмитрий Оболенский. сверхНОВАЯ. Повесть. Глава 7. Петр Пустынный. 27 декабря.
Страница 8. <предыдущая> <следующая>








 

 


Рассылки Subscribe.Ru
Подписаться на NewLit.ru

 
 
 
 
 
  Интересные биографии знаменитых учёных, писателей, правителей и полководцев
 

 

Новости Авторы Проза Статьи Форум Карта
О проекте Цитаты Поэзия Интервью Галерея Разное
На Главную
  • При перепечатке ссылайтесь на NewLit.ru
  • Copyright © 2001 – 2006 "Новая Литература"
  • e-mail: NewLit@NewLit.ru
  • Рейтинг@Mail.ru
    Поиск