На Главную
Новости Авторы Проза Статьи Форум Карта
О проекте Цитаты Поэзия Интервью Галерея Разное

 


        Дмитрий Оболенский


        сверхНОВАЯ


        Повесть. Глава 6. Максим Романов. 20 декабря





Дмитрий Оболенский. сверхНОВАЯ. Повесть. Глава 6. Максим Романов. 20 декабря.
Страница 7. <предыдущая> <следующая>





      Глава 6. Максим Романов. 20 декабря.

 

 

Ох уж эти законы природы… Никогда их не понимал и не понимаю. Ну объясните мне, дураку, почему человеку нельзя хотя бы на свой день рождения расслабиться без сложных последствий? Ну знаете так, чтобы на следующее утро спеть «Пусть бегут неуклюжи…» и не сдохнуть после этого. Неужели за все надо платить по счетам? Видимо да…

Расплата за ненормированное потребление алкоголя из нормированных емкостей, не заставила себя долго ждать. Мучительные полубредовые сновидения всю вторую половину ночи атаковали беззащитный разум. Смысловой нагрузки они несли не много, что и не удивительно, зато некоторые ярчайшие образы врезались в мою память наверное навсегда. Да и как может оставить равнодушным одноногий медведь с костылем, стоящий почему-то у нас в больнице на первом этаже возле открытого окна и охрипшим голосом вещающий: «Хэй, тикайте хлопцы сюды! Я прикрою! Главное через реку перебраться, ребятки! А там уже наши…». Потом медведя забирает аист, а вместо них появляется надпись «Warning! Low signal!».

Попить…попить, а потом цитрамончику… Или пристрелите. Или попить… Чугунные веки приподнялись наполовину и под действием вездесущей силы тяжести снова рухнули вниз. Полежав минуту с закрытыми глазами, я предпринял вторую попытку по прозрению: тяжелые ставни бойниц раскрылись наполовину и со скрежетом остановились. «Все, дальше только домкратом», – подумал я и застопорил веки в таком положении. Медленно и мучительно возвращаясь к действительности, когда-то острый и могучий ум, а ныне просто два байта оперативной памяти, тщательно оценивали обстановку вокруг. Так… Слева прихрапывает Никитич. Мимо. Напротив капает проклятый кран и каждый удар капли стократно отражается в сиротском мозгу. Тоже мимо. Ага, вот. Справа сопит Петька – моя первая и последняя надежда. Только ее надо еще разбудить, а это будет трудно, если не сказать невозможно, учитывая что я даже «Мама» сказать не могу.

Обездоленный мозг, насколько позволяло состояние, начал работать в усиленном режиме и попытался адаптировать все известные ему сигналы о помощи в одну самую понятную и краткую форму. Проанализировав все возможные варианты, он как всегда безошибочно выбрал наиболее подходящий для конкретных условий.

– М-м-м-м-м – грустный и полный смертной тоски стон рожающей самки тюленя раздался в тишине палаты. Получилось не совсем то, что хотелось и наверное было бы очень смешно, если бы не было так печально. Так как вся энергия организма была потрачена на этот сигнал о помощи, мои веки снова предательски захлопнулись, не дав мне возможности наблюдать плоды моей попытки. Из всех пяти чувств, данных матушкой природой человеку, у меня, таким образом, работал только слух, который не давал поводов для оптимизма – никто даже не шевельнулся. В душу стало закрадываться холодное пятно отчаяния, и если бы в моем теле была хоть капелька влаги, я бы заплакал, ведь сил на новый призыв не было и в помине. Спасение пришло, откуда я ждал его меньше всего. Вдруг как в сказке скрипнула дверь и раздался спасительный голос Екатерины Григорьевны: «Пустынный, Романов – подъем и на уколы». Затаив зловонное дыхание, я стал вслушиваться в начавшееся движение на кровати Петьки. Он, как всегда, сначала недовольно бурчал что-то, а потом, провозгласив традиционное «жопстово», замолк. Сжав стальную волю в кулак, я бешеным рывком приоткрыл веки и скосил глаза в сторону окна. Вероятность того, что Петруня поднимется с первого раза была примерно пятьдесят на пятьдесят, но видимо похмельный бог смилостивился и дал мне еще один шанс: одеяло на соседней койке поползло вниз и из-под него величественно восстала худощавая фигура Петьки. Он сонно протирал глаза и все пытался нашарить ногами свои тапочки. Наконец надев их, он загреб шприцы с тумбочки и бормоча под нос проклятия, поплелся к двери, не удостаивая меня даже взглядом.

А теперь страничка полезных советов. Так вот, если вам в жизни когда-нибудь придется общаться на тему телепатии и вам кто-нибудь скажет, что телепатия это чушь собачья и выдумка дураков, плюньте этому наглецу в бесстыжие глаза, ибо это совсем не так. Человек в критические минуты жизни способен собрать воедино все свои внутренние силы и совершить практически невозможное.

Собрав все остатки остатков внутренних сил, я сфокусировался на затылке Петруши и направил в него пучок телепатического сигнала. Петька остановился на пороге и прислушался.

– Это ты что ли мычишь? – он обернулся в мою сторону.

Вид моих молящих прищуренных глаз был красноречивее всякого ответа. Петя подошел и сел на край кровати.

– Ба! Максимка, да у вас утро китайских пчеловодов! Неважно выглядишь, наверное пил вчера?! – он хохотнул над своей шуткой. – Ничего, сейчас мы тебя реанимируем. Твое счастье, что вы вчера все не выпили.

С этими словами Петька, наклонившись, достал из-под кровати алюминиевую баночку пива и, негромко щелкнув, открыл ее. Сил на то, чтобы удивиться такому нелепому заявлению просто не осталось, в угасающем сознании появилась вполне определенная цель – пенная янтарная жидкость в баночке. Спаситель Пэпэшка пододвинул ее вплотную к моим тянущимся губам. Не дожидаясь командного импульса от мозга, чуткий организм стал жадно всасывать живительную влагу. Иссушив примерно половину емкости, я благодарно моргнул и он убрал банку обратно под кровать.

– Спи пока что, а я пойду попробую разгрести все ваши вчерашние «косяки».

Петька подмигнул мне и, хлопнув по плечу, удалился в коридор. Через несколько секунд мое истерзанное сознание провалилось в пока еще не здоровый, но крепкий сон.

 

 

В следующий раз когда я проснулся вокруг было уже светло. Яркое солнце немилосердно светило прямо в воспаленные щелочки глаз. Голова готова была разорваться на тысячу мелких кусочков и каждый из этих кусочков все равно мечтал бы разорваться еще на тысячу. Повертев зрачками, я заметил, что в палате кроме меня только Пустынный, сидящий по-турецки на койке и бьющий очередной рекорд в тетрисе. Никитича не было видно, опять, наверное, укатил по бабам на своей колымаге. Все краски вокруг казались ослепительно яркими и ненатуральными. Между тем, конечностям постепенно возвращалась былая подвижность и я, осторожно, не шевеля головой, принял сидячее положение. Несмотря на все предосторожности, где-то в районе темечка меня постиг тупой удар карательного молоточка, заставивший меня тотчас замереть и зажмуриться.

– О боже! ОНО шевелится! Может тело еще и разговаривать может?!

Петька живо отшвырнул тетрис в сторону.

– Гутен морген, последний герой, гутен морген тебе и таким как ты, – торжественно пропел он и засмеялся.

Да, конечно ему весело, но за утреннее пиво можно все простить на год вперед.

– Ут-ро гу-тен не бы-ва-ет, – мои губы приоткрылись ровно настолько, чтобы между ними могла пройти звуковая волна. Голос был чей-то чужой и к тому же одновременно томный и писклявый, что повергло Пустынного в новый приступ безудержного хохота. Воспользовавшись паузой, я просканировал мутным взором плоскость своей тумбочки и, установив прицел на пластиковой бутылке, сомкнул вокруг нее свой ручной манипулятор. Через мгновение она была опрокинута в ротовую полость. Петька все еще посмеивался, когда я отшвырнул пустую тару в сторону и осторожно включил мозговую активность. Во-первых, необходимо было незамедлительно восстановить хронологию вчерашних событий, дабы избегнуть возможных сюрпризов в будущем. Во-вторых, надо было привести себя в божеский вид и по мере сил убраться в подвале. В том, что там есть что убирать, я ни капли не сомневался.

– Как я выгляжу? – заискивающе поинтересовался я у Петьки.

– Отвратительно.

– А чувствую я себя еще хуже, – поставил я резюме. – Эх, была не была! Давай, Петро, пори правду матку про вчера, – выдохнул я и полез щупальцем под кровать за недопитым пивом.

– Ты что же, не помнишь ничего? Хотя, конечно…, – Петька махнул рукой.

– Понимаешь, ПиПетька, в минуты забвения я могу вспомнить только одно – если я кому-нибудь даю или от кого-нибудь беру деньги. Тогда заведующий моим сознанием говорит: «Максимка, включайся» и я включаюсь, но как только деньги покидают мои руки, он говорит: «Максимка, выключайся» и мое сознание опять потухает. Видимо, вчера я никому ничего не давал, поэтому ничего и не помню – выдав такую длиннющую речь, я с удовольствием приложился к пиву.

– Скажи мне, когда тебя примерно склероз накрыл, и я тебя просвещу о ваших подвигах.

– Помню две бутылки оставалось, а потом я что-то утратил бдительность, – признался я.

– Тогда слушай, – он откинулся на подушку и начал повествование. – Все вроде бы шло хорошо – вся водка была попита, все матерные песенки перепеты и конечно же с успехом были порваны две струны. На лицо все предпосылки для тихого мирного финала вечеринки. Но как бы не так – на ваши глаза попадается ни в чем не повинный пакет бананов, которыми никто не хотел закусывать. На экстренном совете тут же решается организовать масштабную кампанию по вымениванию бананов на медицинский спирт. Твоего верного товарища Никиту избрали посредником, как человека, наиболее приближенного к медицине. Он же на медика учится, как я понял?

Я утвердительно кивнул головой.

– Ага. К сожалению, история так и не узнает чем бы закончился этот банановый беспредел, поскольку тут на сцене появляется шальная медсестричка из травматологического отделения. Ты бы видел ее лицо! Она и в страшном сне не могла представить такое: в подвале этого храма убогих и обездоленных устроили развлекательно-музыкально-алкогольную вечеринку. Ужас! После ее красноречивого назидательного монолога, слово взял Никита, заявивший что он сам без пяти минут фельдшер и все происходящее вокруг взято под его строгий, безпятиминутфельдшерский контроль и он внимательно блюдет за соблюдением всех санитарных и антисанитарных норм… То ли твой друг Никита плохой оратор, то ли не производит он впечатление фельдшера даже без десяти минут, но его тщательно выговоренное сложно сочиненное предложение не произвело ожидаемого фурора на медсестричку и назревавший конфликт пришлось разрешать мне, как человеку менее приближенному к медицине, но зато более приближенному к трезвым мыслям. Короче после непродолжительных переговоров все многострадальные бананы были безвозмездно пожертвованы в фонд травматологического отделения плюс честное слово, что нас здесь через десять минут не будет. Таким образом, банановый кооператив не пережил своего рождения.

Предчувствуя что это еще не все, я, не выпуская из рук драгоценное пиво, снова принял горизонтальное положение.

– Дальше – больше, – не без удовольствия продолжал Петька. – Когда все уже упаковались и были готовы к постыдному отступлению, еще одному твоему верному товарищу, Ипполиту кажется, пришла в голову запипательская идея, – Петька возвел правую руку вверх и заплетающимся языком процитировал: «Что же это мы, господа…И-ик… будем Максимку подставлять и тащиться в таком виде через всю больницу к главному выходу! Ик.. Давайте же не будем дураками и вылезем через окно…И-ик…». Другие твои не менее верные товарищи тут же решили, что это самая запипательская идея из всех запипательских идей, которые могут придти на ум в двенадцать часов ночи в скудно освещенном подвале областной больницы.

– Вот дебилы, – беззлобно хмыкнул я.

– Точно – дебилы! – радостно подтвердил Петруня и затряс головой. – И хватаю я значит за штаны одного такого дебила, барахтающегося на подоконнике словно гусеница, втягиваю его обратно и говорю ему человеческим голосом: «Максим, за окном минус десять, а ты в тапочках на босу ногу, пойдем хоть носки шерстяные наденешь». На этот счет у тебя было свое субъективное мнение, которое выразилось в отеческом поцелуе меня в лоб, медленном надувании щек, закончившимся звонким чпоком и грустным произношением: «Эх, Петруша, нету ведь у меня никого кроме тебя, даже носков шерстяных нету….». Договорив эту страдальческую фразу, ты с похвальной настойчивостью стал предпринимать вторую попытку к бегству через оконный проем. Теоретически ты, конечно, все правильно рассчитал: пузом плюхнулся на подоконник очень грамотно, и клешнями подгребал неплохо, даже ногами барахтал, как заправский пловец, но с практикой дела обстояли похуже – твоя линейная скорость если не равнялась нулю, то максимально к нему стремилась, – Петька щелкнул пальцами и, набрав побольше воздуха, продолжил. – Знаешь, что я вообще думаю, Макс. Тебе надо физкультурой заняться: встаешь пораньше с утреца и раз – прыть в окно, затем два – прыть обратно! Так вот недельку попрыгаешь и не будет с тобой больше никогда таких конфузов приключаться, а то и перед людьми даже не удобно…Как бы то ни было, секунд через двадцать силы тебя начали покидать и конечности сами по себе стали останавливаться и тогда воззвал ты к помощи своих друзей. То ли мороз остудил их горячие головы, то ли твой призыв с подоконника не был убедителен, но, к счастью, консилиум из верных товарищей по другую сторону окна решил оставить тебя на стационарном лечении хотя бы до утра. После этого ты заявил, что ты один здесь Д’Артаньян и не хочешь иметь ничего общего со скучными не Д’Артаньянами. На этой высоколитературной ноте вы и распрощались, а я, подпирая бренную тушку королевского мушкетера, потащился наверх. Ты еще конечно хриплым голосом мне нашептывал по пути: «Брось меня командир, со мной не дойдешь», но, несмотря на эти предрассудки, мы все-таки дошли и ты нашел успокоение в надеюсь кошмарном сне. Все, конец! – Петька хлопнул в ладоши и замолчал.

Я поболтал пиво в баночке, вылил все содержимое в рот и вытер тыльной стороной кисти обсохшие губы.

– Э-эх, культурно отдыхать умеем. А медсестры ничего не запалили вчера? – вымолвил я, все еще с трудом ворочая языком.

– Как же! Твою штормящую походку трудно было не заметить. Но не отчаивайся, вчера Алинка дежурила, я ей уже шоколадку презентовал.

– Молодец, Петро. Сейчас еще в подвал надо сходить будет, чую я там тоже не все замечательно…

– Не дрыщь, Д’Артаньян, – довольно ухмыльнулся Петька. – Я еще вчера там все привел в божеский вид. Даже струны на гитаре перетянул.

– Да ты просто мой спаситель сегодня! Объявляю тебе Петруня благодарность, что бы я без тебя делал…

– Ясно дело что – в больничных тапочках мочил бы направо и налево гвардейцев кардинала…

Дверь распахнулась и в палату вбежала растрепанная Варвара. Скользнув взглядом по Петьке, она уставилась на меня.

– Так, Романов, – раскаты ее дивного голоса ударили в мои ослабленные барабанные перепонки так, что даже в глазах потемнело. – Быстро анализ мочи, ты один остался. Вот тебе квиточек, – выпалила она и, засунув бумажку в мою руку, тут же скрылась в обратном направлении.

Я угрюмо уставился на кусочек бумаги. Разум трезво понимал, что этот день иначе и не мог начаться, но где то в глубине подсознания все же вопил маленький писклявый голосок, кричащий о вопиющем нарушении всех законов теории вероятностей.

– Интересно, у них там лаборатория не взорвется после моих анализов? – мои губы разошлись в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку.

– Может конечно и не взорвется, но рисковать не стоит. Давай сюда свой квиточек, выручу тебя в последний раз, – Петька подошел ко мне и взял протянутую бумажку.

– Даже не знаю, как тебя отблагодарить, Петр Пустынный, – перспектива быть разоблаченным таким изощренным способом меня совсем не радовала.

– Век живи, век мочись, – философски изрек Петька. – Считай это моим подарком тебе на день рождения.

С этими словами он захлопнул дверь.

 

 

Саша сегодня была на каком-то мега-обследовании в другой больнице и мне пришлось наслаждаться компанией одного лишь Пустынного. Только что был ужин, после которого мы решили скоротать досуг не поднадоевшими шахматами, картами и нардами. Мы решили сыграть в динамичную увлекательную игру по мотивам гражданской войны, под названием «Чапаев». Выбор на нее пал прежде всего потому, что сегодня был не лучший день для долгих мыслительных процессов и хотелось вот просто так вспомнить юность и пощелкать шашками.

Несмотря на свое имя, напрямую связанное с названием игры, соперником Петька оказался никудышным. Не знаю, кто в этом виноват – то ли его проклятая близорукость, то ли природная криворукость, но шашки летали где угодно, только не по доске. Безнадежность ситуации была на лицо. Все это находило живой отклик в душе у Петьки: он взывал к языческим богам, ругался, бился головой об стену, пытался мухлевать, обвинял кого-то в предвзятом судействе, изобретал новые правила, тут же нарушая их и, в конце концов, даже угрожал мне физической расправой. Но как достоверно известно из русских сказок, добро всегда побеждает зло. Наш случай исключением не стал. После безоговорочной победы честной открытой борьбы над гнусными интриганскими выходками, Петя все-таки сдался, объявив, что согласен на ничью.

…И вообще, выигрывает на самом деле тот, чьи шашки, – расставил все точки над «i» Петя, и, собрав все шашки в коробку, не глядя забросил ее в нутро своей тумбочки. Там что-то хрустнуло, упало, и, по-моему, рассыпалось.

– Чего-то я не припомню таких правил…

– Макс, какие правила? Они придуманы, чтобы их нарушать. Первое правило победы – никаких правил. И если ты этого не понимаешь, то всегда будешь только вторым. Всегда, – он произнес это с какой-то досадой.

– Не хочу тебя расстраивать, но, по-моему, это ты сегодня второй…

– Ой, вот только не надо этих ехидств! Это всего лишь исключение, подтверждающее закономерность, – с пафосом изрек Пустынный.

– Дяденька умник, а можно вопрос? – робко спросил я.

– Валяй, сынку.

– А вот если чисто гипотетически предположить, что эти самые исключения будут повторяться с завидным постоянством, то есть ли вероятность того, что они со временем перерастут в закономерность? Но, повторюсь, что это конечно же только гипотетически, – поспешил добавить я, увидев как Петькина рука шарит по кровати в поисках чего-нибудь метательного.

– Ответом тебе будет мое презрительное молчание, – извергнув такую гениальную фразу, Пустынный вперился в меня взглядом Мальчиша-Кибальчиша на допросе.

Я рассмеялся.

– Не расстраивайся ты так, Петро! Отыграешься завтра в камень-ножницы-бумага.

– Завтра то оно завтра… – Петька никак не мог смириться с поражением.

– Ты достойно сражался, просто немного не повезло.

– Правда?

– А то бы!

– И я так думаю. Нельзя же вечно выигрывать, – философски заметил он. – Я же на самом деле просто человек, а не робот.

Я усмехнулся, живо представив себе Петрушу-робота, декларирующего металлическим голосом: «Мочить белых козлов» и мощным щелчком запускающего очередную шашку на околоземную орбиту.

Дверь распахнулась и в комнату вошла Варвара Николаевна, толкающая перед собой коляску с вяло сопротивляющимся Никитичем.

– Да там десять минут осталось досмотреть, голубушка! – причитал Виктор Никитич.

– Знаю я ваши десять минут. Ведь опять заснете в своем кресле…

– Когда это я засыпал?! – возмутился старик.

– В прошлое мое дежурство! Новости фондовых рынков под аккомпанемент вашего храпа навсегда врезались в мою память.

Дед пробурчал что-то неразборчивое и сдался. Прежде, чем закрыть за собой дверь, Варвара придирчиво обвела взглядом всю комнату и сказала:

– Спать!

Коротко и емко. Этим единственным словом она отсекла день от ночи, а бодрствование ото сна. Причем прозвучало это так убедительно, что у меня по-тихому стали закрываться глаза. По аналогии с «Днем открытых дверей», у меня сегодня был «День закрывающихся глаз».

– Курить пойдешь? – спросил Петька.

– Пойдем… Никитич, свет выключать?

– Выключай, – старик накрылся одеялом и повернулся к стенке.

Захватив из туалета жестяную банку для окурков, мы поднялись на полпролета. Плохо освещенная площадка между двумя этажами частенько использовалась как «запасной аэродром» для курильщиков. Здесь было заметно прохладнее, чем в отделении. Невидимые сквозняки, как скользкие угри метались вверх-вниз по лестницам, все норовя залезть в теплые тапки. Меблировка конечно здесь была не как в подвале, без претензий на комфорт. Точнее сказать ее вообще не было, – в качестве сидений к вашим услугам были только грязные ступеньки. Это была ничем не отличная от других, площадка, индивидуальность которой заключалась лишь в наличии каллиграфической надписи на стене. Она была выполнена черным маркером и гласила: «Сегодня – первый день твоей оставшейся жизни». Конечно вычурно, но в целом очень даже неплохо. Интересно было бы узнать имя автора.

Мы закурили. Петька прищурился от попавшего в глаза дыма и спросил:

– Макс, а какое сегодня число?

Я сказал какое.

– Новый Год уже через полторы недели. Чего думаешь делать?

– Попросить у Деда Мороза ящик бананов и все-таки выменять на них медицинский спирт, – сказал я.

– А почему сразу канистру медицинского спирта не попросить? – в голосе Пети послышался неподдельный интерес.

– Эх, Петя, Петя. Ты же романтик! Разве это не прекрасно – бананы на спирт.

Петя хлопнул себя по голове, затем поднял указательный палец вверх и кого-то процитировал:

– «И тут он понял: этот парень – не дурак». Только я бы предложил расширить цепочку, например: спирт – бананы – спирт. Или возьмем в оборот цитрусовые: спирт – апельсины – спирт – бананы. А еще лучше казинаки! Ты только себе представь! Казинаки – спирт…

– Хватит, Петро! Тебя опять понесло, – я уже десять раз пожалел о том, что начал этот разговор.

– Ладно, – он усмехнулся. – Ты где думаешь Новый Год праздновать?

– Не знаю еще… А что? Есть предложения? – сказал я.

– Смотря где ты будешь: здесь или дома?

– Честно говоря, даже еще не думал об этом. Ближе к делу видно будет.

– Ну да…

Сзади меня, на площадке пятого этажа, раздался скрип открываемой двери и пред нами явилось овальное тело Колобка. Он не спеша, вразвалочку спустился по лестнице, придерживая здоровой рукой объемный гипс и, вместо приветствия, спросил своим хриплым прокуренным голосом:

– Сигареты нет?

Я протянул ему пачку и он, без лишних церемоний, вытянул из нее одну. Помяв ее в зубах, он прикурил от массивной стальной зажигалки. Затем выпустив длинную струю белого дыма, он снизошел до общения:

– Ну че, ребятишки! Как делишки, не шалят нервишки?! – и он самозабвенно заржал над своей искрометной шуткой.

Мы с Петей переглянулись. Пустынный сделал удивленное лицо и пожал плечами. Глядя, как спазмы содрогают живот бритоголового, напрашивалась мысль, что простой школьный анекдот заставил бы его биться в истерике. Наконец он остановился трястись.

– Беспонтовые вы какие-то. Невеселые.

Петька быстро взглянул на него и чуть слышно фыркнул. Толстый продолжил излагать о наболевшем:

– Везет вам, нервозники, – он сделал многозначительную паузу, но, не дождавшись вопроса «Почему?», сам стал объяснять что к чему. – Потому что вы можете потискать медсестер обеими руками, а я нет.

Он снова заржал своим идиотским смехом. Видимо эта шутка была намного лучше предыдущей, так как содрогания пуза Колобка вышли на качественно новый уровень. Его примеру неожиданно последовал Петька: он сложился пополам, обхватил свой живот и неистово стал изрыгать из себя ужасный хохот из кинофильма ужасов. Я же, увидев перед собой такую картину, хотел усмехнуться, но вместо смешка из меня вышел нечленораздельный звук. Чуть не подавившись сигаретой, я закашлялся.

Когда Пустынный перестал гоготать и деланно вытер слезу с глаза, толстяк уже уловил что к чему. Он вперил свои злые поросячьи глазка на Петьку и, сплюнув в сторону, произнес:

– Типа умник? Да? Иди в подвал, недоносок, может там нового котика подбросили, так поиграй с ним.

Петя резко бросил в сторону окурок и вплотную подошел к толстяку.

– Так это ты его? Да? Ты его, сука? – сквозь зубы прошипел он.

– Че-е-е…

Колобок не договорил. Петька ощетинившись, и, по-моему даже зарычав, мгновенно прыгнул на него и толстяк грузно бухнулся спиной на ступеньки. Пустынный, налетев сверху коршуном, прижал его здоровую руку коленкой и взялся методично стучать круглой бритоголовой головой о серый бетон.

– Ты его, сволочь! Ты! На ногу хорошо лег? Да, сука? – сквозь зубы твердил Петька.

Толстый предпринимал безуспешные попытки освободить руку от чужого колена, а я как завороженный смотрел как голова ударяется с глухим противным звуком ударяется о холодные ступеньки. Так лесной орех бьют об угол стола, и с каждым ударом кажется, что он вот-вот расколется. Ужасный звук. После очередного удара, я вышел из оцепенения. С трудом оторвав худое тело Петьки от Колобка, я толкнул его в сторону. Пришлось преградить ему путь, когда он снова хотел броситься на жертву.

– Хватит! Оставь его! Оставь, говорю…

Я осекся, увидев его лицо. Оно было сильно перекошено, скула нервно подергивалась, дыхание было прерывистым и тяжелым. Когда я во второй раз преградил ему путь, он посмотрел на меня своими огромными расширенными зрачками, лишенными всякого смысла и отступил на шаг.

– Да пошел он… – хриплым голосом произнес Петька и отступил еще на шаг. – Пошли вы все…

Он уперся спиной в стенку, медленно сполз вниз и, обхватив голову руками тихо, совсем по-детски, зарыдал. Стало холодно.

– Хана тебе, урод, – толстый начал приходить в себя. – Да ты знаешь, сука, кто я такой…

Обернувшись, я не без удовольствия, со всей силы саданул его в грудь, чтобы не оставлять следов на румяном челе. Приподнявшийся было толстяк гукнул и снова принял полугоризонтальное положение.

– Урод здесь только ты. – я наклонился к распластавшемуся. – Всем скажешь, что поскользнулся на лестнице. Тебе ведь это не впервой, да? А если настучишь, мразь, то я его в следующий раз оттаскивать от тебя не буду, да и сам добавлю будь здоров. Понял меня, толстожопая свинья?!

Я сплюнул рядом с ним и подошел к сидящему у стены Петьке. Редкие капли, просачиваясь сквозь пальцы, падали на серый цементный пол и, смешиваясь с пылью, образовывали небольшие шарики. Я похлопал его по плечу.

– Пойдем спать. Поздно уже.

Он молча скинул мою руку, встал, и все еще всхлипывая, стал устало спускаться по лестнице. Я подобрал выпавшую из его кармана пачку, еще раз кинул взгляд на кряхтящего Колобка и направился следом.

Я еще долго не мог заснуть, поминутно ворочаясь в постели. Весь этот случай оставил какой-то очень неприятный осадок, ощущение пустоты и растерянности. Перед моими глазами все стояло страшное Петькино лицо, перекошенное от бессильной злобы на этого толстяка, на всех вокруг, на весь этот тупой непонятный мир. Я и не думал, что он способен ненавидеть… тем более так… В его голове просто не могло уложиться, ЗАЧЕМ это надо было делать? Он не мог этого понять. А я? Не знаю. Все-таки столько каждый день вокруг грабежей, убийств, обманов. Причем убивают людей, а не каких то там кошек или собак... Привык. Или нет?

Что-то он знает очень простое, не требующее никаких убеждений, доказательств или подтверждений… что-то очень простое. Но, боюсь, если он попытается это объяснить, я все равно не пойму…

Пустота. Больше всего сейчас хотелось напиться в стельку и забыться во сне. На душе было ужасно гадко, просто отвратительно, тошнит от всего вокруг… Ничего, и это тоже пройдет, утром обязательно все пройдет… я точно знаю…






Дмитрий Оболенский. сверхНОВАЯ. Повесть. Глава 6. Максим Романов. 20 декабря.
Страница 7. <предыдущая> <следующая>








 

 


Рассылки Subscribe.Ru
Подписаться на NewLit.ru

 
 
 
 
 
  Интересные биографии знаменитых учёных, писателей, правителей и полководцев
 

 

Новости Авторы Проза Статьи Форум Карта
О проекте Цитаты Поэзия Интервью Галерея Разное
На Главную
  • При перепечатке ссылайтесь на NewLit.ru
  • Copyright © 2001 – 2006 "Новая Литература"
  • e-mail: NewLit@NewLit.ru
  • Рейтинг@Mail.ru
    Поиск