На Главную
Новости Авторы Проза Статьи Форум Карта
О проекте Цитаты Поэзия Интервью Галерея Разное

 


        Дмитрий Оболенский


        сверхНОВАЯ


        Повесть. Глава 2. Максим Романов. 2 декабря





Дмитрий Оболенский. сверхНОВАЯ. Повесть. Глава 2. Максим Романов. 2 декабря.
Страница 3. <предыдущая> <следующая>





      Глава 2. Максим Романов. 2 декабря.

 

 

Утро началось глубокой ночью. В палату заглянула медсестра и звонким голосом продекламировала: «Пустынный, Романов – на уколы». Не дожидаясь ответа, она исчезла, оставив дверь в коридор приоткрытой. По недовольному ворчанию с соседней кровати у окна, я понял, что Пустынный это не кто иной, как мой новый знакомый Петька. Нечленораздельное бормотание продолжалось еще некоторое время, а затем неожиданно закончилось довольно внятным произношением доселе неизвестного мне слова «жопство», после чего в палате снова стало тихо. Хотя не совсем тихо – из угла доносилось капание крана и в добавок было слышно, как тяжело дышал во сне Виктор Никитич. За окном было еще темным-темно. Я посмотрел время на телефоне – без четверти семь, по моим меркам глубокая ночь… да и не по моим тоже – я посмотрел в сторону дрыхнущего Петьки. Надо вставать… Дурацкое слово «надо», которое никогда не употребляется при разговоре на какие-нибудь приятные темы. Необходимость в нем встает только при упоминании о каком-либо добровольно-принудительном действии, основанном на воззвании к силе воли, совести, чувству долга или к другим морально-этическим качествам человека… Отвлекся. Итак, надо вставать. Все еще находясь в полусонном состоянии, я кое-как натянул трико, и двинул на выход. Дверь, тихо скрипнув, выпустила меня наружу. От двери процедурной тянулась длинная вереница сонных и все время зевающих людей, сиротливо жавшихся к стеночке. Лицо каждого выражало обреченность и полнейшую смиренность перед неизбежными уколами. Причем это мученическое выражение на челе не исчезало и после оных, даже скорее на него еще накладывался какой-то отпечаток невыразимой грусти. Сходив в палату за забытым шприцом, я добросовестно встал в конец шеренги и попытался проникнуться общим духом бездонной лирической печали. Видимо, это мне удалось, потому что в дверь я вошел с мыслями о трагических судьбах русских поэтов. Увиденное внутри комнаты сразу вывело меня из легкого транса. Посредине помещения стоял письменный стол, заваленный различными ампулами, шприцами, таблетками и мелкими бумажками. Сбоку, у окна, примостилась кушетка, а все остальное место вдоль стен занимали различные шкафчики, тумбочки и стойки для капельниц. Между всей этой утварью сновала миловидная молоденькая сестра, которая вначале подбегала к столу, чтобы прочесть очередную бумажку или запись в журнале, а затем устремлялась к какому-нибудь шкафчику, и, порывшись в нем, доставала на свет очередную упаковку ампул, после этого цикл повторялся. Иногда, правда, чтобы добраться до очередного шкафчика, ей приходилось оттаскивать в сторону несколько стоек для капельниц, и тогда раздавался мерзкий гнетущий скрип стали о напольную плитку, от которого по всему телу бежали мелкие мурашки. На меня она не обращала ровным счетом никакого внимания.

– Доброе утро, – сказал я, и, не удержавшись, по-молодецки зевнул.

– А-а, новенький, – она с усмешкой посмотрела на меня. – Ничего, пусть организм привыкает к тому, что вставать здесь придется пораньше, чем дома. Давай сюда шприц, – она взяла протянутый шприц, и, наклонившись к журналу, одним движением вынула его из упаковки. – Как фамилия?

– Романов.

– У-у, надо же какая фамилия красивая.

– Да я и сам так парень ничего, – я застенчиво пошаркал правой ногой.

Она рассмеялась.

– Ладно, красавчик, давай снимай штаны.

– Так быстро? О времена, о нравы! – я величественно закатил глаза, и, повернувшись спиной, приспустил одну штанину. Укол стальной иглы окончательно вывел меня из полусонного состояния.

– Так, держи ватку… Свободен, – с этими словами она легким кистевым броском бросила использованный шприц в картонный ящик, уже доверху забитый такими же.

– Быстро тут у вас все налажено, как конвейер прямо: «Фамилия! Штаны долой! Хватай ватку! Свободен!». Как же я могу уйти, так и не узнав имя таинственной незнакомки, пронзающей иглами сердца больных поэтов, – все-таки лирический настрой в коридоре дал о себе знать, поскольку ничем иным упоминание о каких-то больных поэтах объяснить я не мог.

– Извини, но времени на сантименты у меня нет. А здоровые поэты называют меня Алиной, можно кстати и на ты.

– А меня, если тебе интересно, зовут Максим Леонидович, – торжественно начал я. – Но после того, что у нас с тобой было, – я незаметно прижал поплотнее ватку к колотой ране. – Можешь называть меня просто Макс.

Я уже открыл дверь, чтобы удалиться на мажорной ноте, но Алина меня окликнула.

– Постой-ка, ты у нас в седьмой палате прописан?

Я сказал, что да.

– Тогда будь другом – подними и пригони сюда ПэПэшку…

– Кого-кого? – я вопросительно поднял глаза.

– Петьку Пустынного, мы его за глаза сокращенно ПэПэшкой называем…Вечно он просыпает все уколы.

– Ладно, попробую быть другом, – я закрыл за собой дверь и, приняв жалобный вид раненного Д’Артаньяна, захромал в палату.

Едва переступив через порог палаты, я сразу ощутил легкий сквознячок – где-то сквозь щели в окне явно просачивался морозный зимний воздух. Поеживаясь и стараясь прогнать мурашки со всего тела, я пробрался к Петькиной кровати у окна. Из-под одеяла выглядывала лишь темная копна волос. Я еще удивился, как это можно целиком забраться под такое микроодеяло.

– Петь, а Петь…

Я потряс одеяло в том месте, где по моим расчетам должно было оказаться плечо. Потом еще раз потряс, потом опять.

– У-у-у, – наконец на поверхности появился один глаз, который приоткрылся и уставился на меня.

– Тебе на уколы пора, медсестра ждет.

– И ты, Брут… – раздалось приглушенное ворчание в недрах кровати и глаз опять исчез под одеялом.

На это заявление я не нашелся что ответить.

– Понятно. Миссия невыполнима, – сказал я сам себе и с чистой совестью завалился на свою кровать.

Поспать, однако, удалось от силы минут двадцать. По истечении этого срока в палате зажегся свет, а следом ворвалась разозленная Алина со шприцом в руке, сорвала с Петьки одеяло и, не дав тому опомниться, атаковала.

– Е-е-е-о-о, – пришпиленный Петька загреб руками, но было уже поздно. – Алиночка, солнце мое, что же ты делаешь! Перед людьми не удобно!

Видя это, я не смог сдержать смеха.

– Раньше надо было думать, Петя, а не дрыхнуть тут. Все уже… Держи ватку, – она встала с кровати, оставив после себя распростертое побежденное тело Петра с оголенным задом и белой ваткой на вершине всего этого безобразия.

Такой шум пробудил даже Виктора Никитича. Он приподнялся на кровати, недоуменно оглядываясь по сторонам.

– А ты чего здесь хохочешь?! – Алина обратила свой гневный взор на меня. – Просила же поднять эту «спящую красавицу»!

Взглянув еще раз на эту «спящую красавицу», обиженно выглядывающую из-под подушки, я снова закатился в приступе неудержимого смеха.

– Я пытался, ей-богу пытался, – наконец сумел вымолвить я, вытирая слезы.

– Значит плохо пытался. Ты не забыл, что у тебя сейчас анализы? Давай-ка быстро на сдачу крови, – Алина уже немного поумерила свой пыл и говорила вполне миролюбиво.

– Точно, иди на анализы. А то тоже мне хохотушка тут нашлась, – пробурчал Петька и накрылся-таки одеялом. – А с вами, Алина, у меня будет долгий и обстоятельный разговор. Но потом.

– Ой-ой-ой. Пустынный требует сатисфакции, – совсем уже дружелюбно сказала Алина. – Если что, ты знаешь где меня найти.

Она открыла дверь и жестом показала мне на выход. Ну что ж, анализы так анализы. Я нацепил тапочки и покорно проследовал за ней.

 

 

…Знаете пословицу «Кто рано встает, тому бог подает»? Так вот неправда все это! На самом деле того, кто рано встает колют два раза в попу, вежливо просят сдать анализ мочи, берут кровь из вены и еще из двух разных пальцев, а на десерт подают ЭКГ и рентген. Хорошенький коктейльчик получается. В общем, примерно к одиннадцати часам я, облученный и обескровленный, ввалился в палату и в изнеможении рухнул на койку. Двумя часами ранее в нашу комнату ворвалась чересчур самоуверенная женщина, впоследствии оказавшаяся врачом, который «ведет» нашу палату. Она бесцеремонно ощупала чуть ли не всего Виктора Никитича, изредка спрашивая «Так что-нибудь чувствуете?» и под конец она почему-то отчитала деда за отсутствие на месте Пустынного. Спустя пару минут меня постигла та же участь, что и старика, только еще более изощренная. Ирина Сергеевна (так ее звали) исчезла так же внезапно, как и появилась. Я остался сидящим посреди кровати, заваленный добрым десятком всевозможных направлений по врачам и кабинетам. Пришедший через полчаса Пустынный был, в свою очередь, отчитан дедом за неявку на обход. Он с отсутствующим видом выслушал старика, многозначительно произнес «Да-а» и опять исчез минут на сорок. Я же вот уже второй час слушал мой единственный музыкальный диск. Все остальные я благополучно забыл дома. Надо будет маму попросить принести… Я перевернулся на спину и посмотрел вокруг.

Наша палата была сейчас похожа на избу-читальню. Виктор Никитич лежал, целиком загородившись от окружающего мира газетой и нельзя было определить – дремлет он или читает. Скорее всего дремлет. Петька же, сидя по-турецки на смятом одеяле, зачитывался очередной фантастикой, и только я, как форменный неуч, не давал воцариться всеобщей гегемонии просвещения. Я прищурился и попробовал прочитать название Петькиной книги, но не смог – зрение с недавних пор резко поползло вниз. Интересно, сколько десятков книг он уже прочитал, если лежит здесь уже давно. Надо будет узнать у кого-нибудь, что все-таки с ним случилось. Я заметил, что он слегка прихрамывает на правую ногу, да и с рукой непорядок. Наверное, в аварию попал. Вчера он мне рассказал, что учится на инженера, закончил четыре курса. Сейчас взял академ на год. Вот собственно и все, что он сообщил мне, да и то с большой неохотой. Выдавливал из себя слова, затягиваясь сигаретой после каждой фразы. Да и вообще он какой-то странный, особенно его глаза – пронзительно зеленые, с проблеском какой-то звериной дикости, они совершенно не сочетались с его внешним видом. Обладая такими глазами, правильными чертами лица и нетривиальным характером, Петька, наверное, вызывал фурор в компаниях девушек… раньше. Сейчас же этот взгляд вкупе с длинным рваным шрамом, тянущимся от правого глаза к мочке уха, делал его похожим на степного волченка. Надо будет обязательно узнать о нем…

– Романов, есть тут такой?

Я перевернулся на другой бок и, приподнявшись, оперся на локоть. В двери стоял мужчина средних лет в спортивном костюме. Вообще этот парадокс меня очень забавлял: нигде и никогда я не видел столько людей в спортивных костюмах, как в больнице. Невероятно, но факт: в здании, где никто никогда не занимается спортом, число спортивных костюмов на душу населения было максимально приближено к единице. Вот и сейчас передо мной стоял еще один захворавший спортсмен с лоснящейся плешью.

– Я – Романов.

Мужик недоверчиво посмотрел на меня. Его мозг упрямо отказывался верить, в то, что я – Романов. В его голове Романов всегда представлялся могучим мужчиной с длинной бородой и непременно со скипетром, а перед собой он видел молодого безбородого парня и эти противоречия его разрывали на части. Я подумал, что он сейчас из заднего кармана вытащит фотокарточку и начнет изучать ее на предмет сходства. Этого не случилось, он ее видимо как назло забыл дома. Мужичок открыл дверь пошире и оглядел палату. Скорее всего, Петька с Никитичем, любопытно уставившиеся на него, еще меньше соответствовали его представлениям о Романове, поскольку он надулся как весенняя грозовая тучка, и с неохотой наконец произнес:

– К вам там пришли…

– Спасибо, – сказал я его спине.

Кто бы мог ко мне придти в такую рань? Наверное мама… Надев тапки и приведя себя в порядок перед зеркалом, я вышел в коридор.

Как раз начинался час для посещений, и в вестибюле было полным-полно навещавших. Я, проталкиваясь между чьими-то родственниками, друзьями и подругами , пытался отыскать знакомое лицо.

– Максим!

Она сидела на скамейке напротив лестницы и жестикулировала мне.

– Привет, мам…

– Здравствуй, сынок, – она обняла меня и чмокнула в щеку. – Осунулся ты как то, похудел…

– Да брось ты, мам. Как я могу осунуться и похудеть за один день? Да и с чего бы? Вроде не больной, ем хорошо…

Мы присели на скамейку. Вокруг нас повсюду были куртки, дубленки, шубы посетителей. И как реклама «Пежо» на трамвае, пестрели на их фоне все те же спортивные костюмы. Число посетителей было прямо пропорционально количеству больных, в соотношении примерно четыре к одному. Благодаря численному перевесу, посетители обычно окружали больного полукругом и оттирали его к стеночке. Со стороны это выглядело как допрос: зажатый в углу больной с виноватым видом как бы оправдывался перед окружившими его родственниками. Монотонный гул, раздающийся отовсюду, основательно мешал нормально общаться. Мама наклонилась поближе к моему уху и, пытаясь перекричать шум, стала поведывать последние новости:

– Вчера звонила я Сергею Ивановичу. Он обещал похлопотать за тебя…

– Мама! Мы же с тобой это уже обсуждали! Не надо никому звонить! – я был крайне недоволен.

– Максим… Ну сам подумай, разве охота тебе здесь месяц лежать?

– Давай не начинать все сначала. Я все уже решил.

– Ладно, не обижайся. Больно ты самостоятельный стал. Я ведь как лучше хочу, – она взяла меня за руку. – Тебе Полина вчера звонила.

– Ну и что…

Конечно не «ну и что», а еще как что. Мы встречались с Полиной по-моему больше года. Да, точно больше. Она была привлекательной умной девушкой, хорошей во всех отношениях. Даже слишком хорошей. Когда я в один прекрасный момент понял, что она постепенно и не без успеха вылепляет из меня мужчину своей мечты, мы расстались. Не хочу я быть другим, не хочу быть пластилином, из которого делают все, что нравится. Хотя, может я когда-нибудь и пожалею об этом разрыве. Но это будет потом.

Мама вздохнула и взяла меня за руку.

– Непутевый ты у меня. Хорошая девушка, а ты ее бросил.

– Мама! Ты меня сюда пытать пришла что ли?

Она печально улыбнулась.

– Хорошо, разбирайся сам. Я ей не сказала, что ты тут.

– Вот и молодец.

Мне и правда меньше всего на свете хотелось увидеть сейчас Полину и опять устраивать выяснение отношений. Тем более, что умная девушка всегда может все толково обосновать и перевернуть с ног на голову. Ей ничего не стоит убедить такого слабохарактерного типка, как я, что я во многом ошибался и теперь все будет по-другому. Так было уже месяц назад.

– Расскажи, как тут кормят кстати, – спросила мама.

– Хреново, – машинально брякнул я.

– Что?

Слава богу, что она не расслышала. Я представил себе, как она будет готовить по два раза в день и носить мне еду.

– Хорошо, говорю. Честно говоря, я думал, что будет хуже. Ты не переживай, с голоду не умру.

– Ладно, ладно… А в палате сколько вас?

– Кроме меня, еще двое – дедуля один неходящий, и парень, чуть меня помладше, Петей зовут, – ответил я.

– Хоть тебе не скучно будет, – она посмотрела на часы.

– И то верно.

Из нашего отделения вышла женщина средних лет, к которой тут же подбежали, взяли в кольцо и оттеснили к стенке, соскучившиеся родственники.

– Я тут кое-что тебе испекла, – мама передала мне большой пакет. – Скушай, пока горячее.

– Спасибо.

Мама встала и принялась застегивать дубленку.

– Я пойду, мне еще на рынок успеть надо. Если что-нибудь будет нужно, то звони. Постараюсь придти к тебе послезавтра. Хорошо?

– Конечно.

– Ну тогда пока, – она опять чмокнула меня в щечку.

– Счастливо.

Она стала спускаться по лестнице, а я, проводив ее взглядом, забрал пакет и побрел в отделение. Параллельным курсом со мной еще трое больных тащили каждый по два пакета. Вся картина напоминала прибытие вечернего поезда с «челноками» – они такие же навьюченные и невеселые расползаются по домам в засаленных спортивных костюмах.

Когда в комнате я вытащил содержимое пакета наружу, мои слюнные железы стали работать в бешеном темпе. ПИЦЦА. Больше всего на свете я люблю пиццу. За нее я могу унизиться, убить, предать, украсть и даже продать душу дьяволу. Хотя пока до этого не доходило. Ах, да – я не пояснил. Все вышеперечисленное относится конечно же к домашней пицце, а не к тому жалкому подобию, которое продают на улицах и в кафе. Настоящая пицца должна быть пухлой, не меньше двух сантиметров толщиной, а не какой-то аппликацией из пары листочков ветчины и сыра на прозрачном тесте.

Я смотрел на нее, как удав смотрит на кролика. Пардон, конечно же на домашнего кролика, а не на то тощее подобие, что… ну вы уже знаете. Красота! Да-а. Что-что, а готовить пиццу мама умела: тонкое дрожжевое тесто, запеченное до золотистой корочки и смазанное сверху острым томатным соусом, нежные ломтики солено-кислых огурчиков, обжаренные нарезанные грибы, чуть маринованные колечки репчатого лука вперемешку с розовыми кубиками докторской колбасы, залитые смесью яйца и соуса, а сверху всего этого великолепия – вязкий слой тягучего расплавленного сыра…

Втроем мы умяли ее за десять минут. Конечно же, я наяривал больше всех и когда последняя крошка провалилась в бездонный колодец моей утробы, я второй раз за день обессилено упал на кровать. По телу растекалась приятная истома. Желудок начинал размеренно перерабатывать пищу, а по мозгу расплылось животное чувство блаженства. Вот оно – счастье…

 

…В курительном уголке сидел мужик непонятной национальности. Китайские глаза, украинский нос и арийские скулы делали его похожим на эксперимент генетиков. Наш подвал, кстати, был идеальным местом для проведения таких экспериментов, по крайней мере, если верить американским боевикам. Его облупленные стены, ржавые решетки котельной и обильно исписанные потолки (!) как будто только что сошли со стоп кадра очередного шедевра. Все это я говорю лишь для того, чтобы подчеркнуть, что сидящий мужик очень гармонировал с окружающей обстановкой. Когда мы вошли, он, как во сне, повернул к нам лицо и так же медленно отвернул его обратно. Интересный субъект.

Петька покискал Пушка и, потрепав его за ухо, вытащил из пакета приличный кусок вареной колбасы. Котенок, не став ждать приглашения, маленькими челюстями стал разрывать его на части. Слышалось только приглушенное довольное рычание.

– Слышишь? – радостный Петька повернулся ко мне. – Маленький охотник!

– Хищник, одно слово.

Пустынный аккуратно свернул пакетик и сунул его в нагрудный карман. Из другого он извлек пачку и зажигалку. Я последовал его примеру.

– А у тебя есть кто-нибудь дома? Ну в смысле из животных? – спросил он.

Я попытался вспомнить. Вроде нету. Последний мамин хомячок пропал без вести два месяца назад. Как же его звали? «Пестицид» вроде? Ну да, точно – «Пестицид»! После его исчезновения, животных в доме больше не осталось. Хотя помню я, месяц назад, по пьяни, подобрал на улице полузамерзшего голубя. Как же я утром удивился, обнаружив в платяном шкафу птицу. До сих пор вижу его грустные глаза, смотрящие на меня из рукава куртки. Загаженной куртки. В общем, роман наш был недолог.

– Нет, нету. Хотя я подумываю завести себе кота, – наконец сказал я.

– Именно кота?

– Да, именно кота. Я даже кличку ему уже придумал – Д’Ивуар.

Петька деланно поперхнулся.

– Не повезет котику. А почему тогда не Ги Де Мопассан?

– Все очень просто. Смотри: когда моя невеста спросит: «Милый, а что ты мне подаришь на свадьбу? Мне так интересно, что это будет?», я гордо отвечу: «Кот Д’Ивуар у твоих ног, дорогая»!

Петро усмехнулся, а мужик на лавке неопределенно хмыкнул. Он уже докурил свою папиросу и теперь просто сидел, уставившись перед собой в стену.

Котенок между тем разделался с колбасой и принялся с азартом гонять по полу шарик-погремушку. Он подталкивал его то одной, то другой лапой, как заправский футболист при дриблинге. Все закончилось тем, что мячик закатился в узкую щель между стеной и урной. Пушок в замешательстве остановился.

– Это я ему принес, – сказал Петька, вытаскивая шарик. – Даже два. Но второй он куда-то закатил.

Он кинул шарик на пол и котенок с новыми силами устремился к нему. Петька смотрел ему вслед.

– Ты докурил? – спросил он.

– Почти, – ответил я. – Ладно, пойдем.

Напоследок я обернулся. Человек на лавке снова дымил папиросой и немигающим взглядом сверлил стену. Интересно, давно он здесь сидит? Я кинул свой окурок в мусорное ведро, однако он, ударившись о грязную дужку, улетел в сторону.

– Не повезло, – сказал Пустынный.

– Я уже даже не помню, когда мне повезло в последний раз. Наверное, в прошлой жизни.

– Ты не производишь впечатления неудачника по жизни. Скорее даже наоборот, – заметил Петька.

Мы не спеша начали подниматься по лестнице.

– Ты ошибаешься. Просто я перестал обращать на это внимание. Знаешь, когда самая последняя птичка из стаи гадит мне на голову, я ничуть этому не удивляюсь; когда из 120 ковриков перед дверьми в нашем доме, залетная собачка писает именно на моем, я тоже не удивляюсь; когда слащавый голос диктора в прогнозе погоды вещает: «Погода ясная, преимущественно без осадков», я точно знаю: как только я выйду из дома, будет град…

– Зато наверное в чем-нибудь другом везет, – перебил мое исповедание Пустынный. – Так ведь?

– Не-а. По крайней мере особой прухи я что-то не замечал.

– Тогда все впереди, – сказал он. – Давай передохнем чуть-чуть – мышца на ноге у меня устает быстро…

Петька остановился около окна и стал легонько потирать больную ногу. За окном смеркалось – значит время около шести часов. Пустынный внезапно перестал гладить ногу и поманил меня пальцем. Я подошел. Он наклонился к моему уху и быстро зашептал:

– Я понял, откуда у тебя эти неудачи! Ты должно быть прогневал того, кто ведает испражнениями животных, а по выходным подрабатывает синоптиком в твоем радио, – многозначительно прошептал Петька, испуганно оглядываясь по сторонам. – Только тс-с-с! – он прижал палец к губам.

Я рассмеялся.

– С тобой нельзя серьезно разговаривать.

Пустынный, держась одной рукой за перила, продолжил подниматься, при этом не переставая разглагольствовать:

– Во-первых, понятие «серьезно» слишком субъективно, чтобы его одинаково воспринимали все массы людей. А во-вторых, не помню, кто сказал: «Комедия есть высшая степень трагедии».

– Все, молчу как рыба. Куда нам, простому люду, до таких философий…

Петьке было видимо все равно, молчу я или говорю, потому что он опять процитировал, махая пальцем в воздухе:

– «Не относитесь к жизни слишком серьезно, все равно живым вам из нее не выбраться».

Такие витиеватые выражения я люблю. Даже украдкой записываю их в свою телефонную книжку.

– А вот это остроумно и со вкусом. Кто сие сказал? – осведомился я.

– Видимо остроумный человек со вкусом, – Петя оглянулся. – Не помню я, короче.

Четвертый этаж. «Неврологическое отделение». Пришли, наконец.

С неприлично сильной одышкой для нашего возраста, мы ввалились в коридор. Надо бросать курить... Или хотя бы бросать курить в подвале.

Войдя в палату, Пустынный легким движением ног сбросил тапки, и тут же распростерся на кровати. Он лег в позе звезды и направил свой немигающий взгляд в потолок. Что-то он мне сегодня рассказывал про этот потолок. Не помню точно что, но вроде про тучи каких-то, осадки… Дождь что ли он оттуда ждет? Не знаю вообще, как он туда смотрит – у меня голова закружится, если я только взгляну в эту высь.

На моей тумбочке зазвонил мобильник. Я даже догадываюсь, кто это. Так оно и есть – друзья пришли проведать, и если Земля не закрутилась в обратном направлении, то с пивом. Эх-хе-хех, придется с ними в подвал опять спускаться.

Я накинул на плечи ветровку и вышел за дверь…

 

 

…Несмотря на то, что подняли меня сегодня спозаранку, заснуть никак не получалось. Это было неудивительно, учитывая тот факт, что обычно я ложился спать не раньше часа ночи. Пролежав полчаса с закрытыми глазами, я осознал бесперспективность моих попыток. Еще минут через десять, я решился встать и прогуляться по коридору.

Из-за приглушенного света, длинный коридор казался зловещим тоннелем из фильма ужасов. И как две заставы на территории тьмы, сияли ярким светом два медсестринских поста. Но это были не самые главные светила на этаже – лампочка в туалете потребляла мощности больше, чем все остальные вместе взятые и смотреть в ее сторону было решительно невозможно. Именно поэтому открытая дверь в уборную вполне могла претендовать на роль двери в потусторонний мир из все того же фильма ужасов. По крайней мере, я ее всегда такой и представлял.

Алина сидела на нашем «красном» посту и заполняла какой-то журнал. Я неслышно подошел, оперся на стойку и стал смотреть за ней. Непонятные слова одно за одним вылетали из-под ее руки. Я попытался распознать хоть одну знакомую букву, но безрезультатно. Почерк врачей – это дело особенное, можно сказать интимное, результат многих лет тренировки ручкой, подключенной к сети с питанием в двести двадцать вольт. За такой почерк, милая моя, в первом же классе старая добрая учительница выгнала бы тебя из школы, не забыв перед этим сломать руку.

– Алина…

Она вздрогнула, а на бумаге появился незапланированный зигзаг.

– Тьфу, дурак! Так можно и заикой сделать!

– Извини. Не хотел тебя напугать.

– Да ну тебя.

Взяв журнал, она стала обмахиваться им.

– Чего не спиться-то?

– Да, так…Отбой все-таки у вас рановато, не привык я.

– Зато подъем тоже не поздний, как ты сам уже убедился, – сказала она.

Я усмехнулся.

– Да, ты права. Может дашь мне какую-нибудь пилюльку снотворного?

Она отрицательно помотала головой.

– Лучше не надо. Так заснешь.

– Другого ничего и не остается…

Мимо поста в сторону уборной проплыл старик лунатического вида. Я так и не понял, открыты были у него глаза или нет. Проводив его взглядом до того места, где слепящий столп света поглотил его целиком, я снова повернулся к Алине. За спиной было слышно, как щелкнула задвижка.

– Алин, послушай, а Петька у вас давно лежит?

Она настороженно взглянула на меня и тут же отвела взгляд.

– Месяца два, а что?

– Да так… А что с ним?

Сзади послышался шум смываемой воды и тут же опять послышался щелчок задвижки. Через несколько секунд и сам виновник торжества проплыл в обратном направлении. Я подавил в себе желание спросить: «Отец, ну и что там, за дверью?». Алина проводила его глазами, потом задумалась на секунду, и, видимо что-то решив, сказала:

– Хорошо, пожалуй тебе надо рассказать, чтобы ты глупостей не наделал. А то вы еще вместе долго будете лежать.

– Что? Настолько все серьезно? – я удивленно поднял брови.

– Да, – она глубоко вздохнула. – Помнишь, полгода назад в цирке, во время представления, трагедия разыгралась…

Еще бы не помнить – эта история всколыхнула весь город. Приезжий цирк раскинул свой шатер на главной городской площади. Городок у нас маленький, не избалованный такими зрелищами, цирк приезжает раз или два в год. Поэтому приезд вызвал настоящий ажиотаж – все билеты были распроданы в один день. Но в разгар первого же представления случилось страшное – все трибуны сложились как карточный домик, придавив сотни зрителей. Тринадцать человек погибли сразу. Еще восемь потом, в реанимации. Сколько остальных пострадавших, никто не считал – главное, что живы остались…

– Конечно помню, до сих пор еще расследуют что там было: несчастный случай или терракт… – меня вдруг посетила догадка. – Так он что, там был?

Она задумчиво кивнула. Потом, нервно теребя в руках карандаш, продолжила:

– И не один… Он там с младшей сестрой был… Выжил только он. Мне подруга рассказывала, что когда его в реанимацию привезли, он был как тряпичная кукла – ни одного живого места. Четыре месяца провалялся в реанимации. Вытащили… Была частичная парализация... Видел, как он и сейчас хромает? Да? Еще не до конца оправился… Если оправится уже когда-нибудь, – тихо добавила она. – Извини, – она полезла в карман и вытащив из него носовой платок, вытерла влажные глаза.

– Вот это потрепало его… Послушай, а родные у него есть? Почему они к нему не приходят, не поддерживают?

Алина снова посмотрела на меня оценивающим взглядом. Затем продолжила:

– Петя сам не хочет их видеть. Когда они раньше приходили к нему, с ним потом случались приступы депрессии, он целыми днями плакал... То же самое было, когда приходили друзья. Все, кто напоминали ему о прежней жизни, ввергали его в глубокое шоковое состояние. Он создал вокруг себя новый мир и заключил его в стальную оболочку, в которую практически никого не впускает, – она снова вытерла глаза и высморкалась. – Вот уже месяц доктора к нему никого не пускают, даже родных. Все вещи и еду они передают через нас. По-моему, он начинает поправляться…тьфу-тьфу-тьфу – она постучала об деревянный барьер поста. – Ты главное поосторожнее с ним, не обидь его случайно. Он очень уязвимый. И ни в коем случае не спрашивай его о прошлом.

Я в растерянности стоял перед ней.

– Конечно…

– Он очень переживает, чувствует себя виноватым.

– Да разве он виноват, что так все произошло…

Она всхлипнула.

– Говорят, у нее тогда день рождения был, а он ей подарок хотел сделать…

Алина опять уткнулась в платок, не в силах сдержать слезы. Я стоял, чувствуя неловкость и даже стыд. Потом, не найдя, что сказать ей, повернулся и молча поплелся прочь.

Заснул я только под утро…






Дмитрий Оболенский. сверхНОВАЯ. Повесть. Глава 2. Максим Романов. 2 декабря.
Страница 3. <предыдущая> <следующая>








 

 


Рассылки Subscribe.Ru
Подписаться на NewLit.ru

 
 
 
 
 
  Интересные биографии знаменитых учёных, писателей, правителей и полководцев
 

 

Новости Авторы Проза Статьи Форум Карта
О проекте Цитаты Поэзия Интервью Галерея Разное
На Главную
  • При перепечатке ссылайтесь на NewLit.ru
  • Copyright © 2001 – 2006 "Новая Литература"
  • e-mail: NewLit@NewLit.ru
  • Рейтинг@Mail.ru
    Поиск