На Главную
Новости Авторы Проза Статьи Форум Карта
О проекте Цитаты Поэзия Интервью Галерея Разное

 


        Дмитрий Оболенский


        сверхНОВАЯ


        Повесть. Глава 1. Петр Пустынный. 1 декабря





Дмитрий Оболенский. сверхНОВАЯ. Повесть. Глава 1. Петр Пустынный. 1 декабря.
Страница 2. <предыдущая> <следующая>





      Глава 1. Петр Пустынный. 1 декабря.

 

 

Мелкие кварцевые песчинки медленно просачивались между пальцев и тут же, подхватываемые легким морским бризом, уносились вдаль. Почти невидимые перистые облака над головой делали палящий жар солнца теплым и ласковым. Море... Свежий соленый воздух так приятно вдыхать глубоко-глубоко, чувствуя, как он просачивается в каждый уголок твоего тела и наполняет тебя пьянящим ощущением легкости. Легкости и свободы. В такой момент ты ощущаешь себя прозрачным парусом, который надувается ветром окружающей тебя бездонной красоты, необъятной и никогда не познанной. Ты чувствуешь себя частью всего этого… Такой же маленькой, но и такой же неотъемлемой, как эта песчинка в руке…

Сидя по-турецки посредине огромного пустынного пляжа, я как всегда наблюдал за тем, как волны омывают бескрайний песчаный берег. Какое же все-таки это красивое зрелище – прибой! Можно вечно смотреть, как море бросает на штурм берега новые и новые легионы изумрудных волн, как они бесстрашно идут до конца, стараясь пробить линию обороны суши, и как они обессиленные, но не побежденные, отступают назад, чтобы накопить сил и снова так же остервенело броситься в эту вечную схватку двух стихий…

Последняя песчинка щекотно проскользнула по коже и полетела догонять сестер. Я снова зачерпнул пригоршню золотистого песка.

Она шла вдоль линии прибоя, мягко ступая босыми ступнями по влажному песку, оставляя мимолетные следы, которые тут же бережно смывались прибрежными волнами. Одной рукой Она придерживала непослушную бежевую накидку, которую ветерок все норовил стянуть с Ее нежных плеч. В другой руке болталась пара незамысловатых босоножек. Они, дирижерской палочкой, раскачивались в такт набегающим волнам и те послушно подчинялись.

Медленно шагая, Она не отрывала взгляда от беспокойного сегодня моря, время от времени привычным движением убирая сбившиеся на лицо непокорные пряди светлых волос. Сквозь соленый морской воздух я ясно уловил запах полевого василька. И хотя мне не было видно ее лица, я вдруг внезапно почувствовал, как Она красива, как прекрасны ее яркие карие глаза и как удивительна и озорна ее улыбка, словно первый лучик солнца на рассвете. Видимо почувствовав мой взгляд, Она обернулась…

 

 

– Пустынный, хватит улыбаться! Ну-ка бери два шприца и быстренько ко мне на уколы. КВН свой в тихий час досмотришь, – громовой командный голос с хрипотцой раздался в непосредственной близости от моих органов слуха.

Я с трудом открыл один глаз. Медленно, но верно фокусирующемуся взору предстала живописнейшая картина, как будто прямо с обложки журнала «Истина где-то рядом» – очертания довольно объемной фигуры четко вырисовывались на фоне ярко освещенного дверного проема. «Только без паники», – подумал я. Следуя классическим законам оптической теории, я немедля распахнул второй глаз, чтобы определить расстояние до объекта и составить более ясную картину происходящего. Так. Что мы имеем? Мы имеем свет, явно электрического происхождения, мы имеем дверной проем, неважно какого происхождения и мы имеем смутные очертания, надеюсь человеческой родословной. Заспанный мозг ни в какую не соглашался идентифицировать темный силуэт и я как всегда целиком и полностью положился на свою тонкую интуицию. Она, в свою очередь, моментально оценив габариты объекта, подсказала, что объект есть не кто иной, как старшая медицинская сестра Варвара Куклоедова, в простонародье известная как Варя. Это открытие, однако, эйфории в моем мозгу не вызвало. Почему? Ну как вам сказать… Не то, что бы я не любил Варю, или обижен там был на нее за что-то. Нет. Совсем нет. Просто, несмотря на свою врожденную доброту и природное простодушие, я – всего лишь обычный человек со всеми прилагающимися слабостями и внутренними заморочками. И поймите, когда ты видишь свой самый лучший сон в жизни о самой замечательной девушке на свете, меньше всего в этот момент ожидаешь подлянского крика над ухом «Бери шприцы, идем домой». И вот уже вместо девушки-мечты – Варвара, заслоняющая собой весь земной свет, а вместо сказочной прогулки вдоль линии прибоя – сказочная перспектива быть дважды уколотым в пятую точку. Такие жестокие противоречия просто разрывают на части, тут уж извините, но хочешь – не хочешь, а будешь после этого к человеку немного предвзято относиться. В общем, я сразу понял – денек начался просто волшебно.

– И только попробуй мне с первого раза не подняться. Я тебя знаю, Пустынный, – опять громыхнуло из проема.

Не было смысла отпираться, мы действительно были знакомы. Дабы пощадить свои барабанные перепонки и отпустить Варю домогаться до беспомощных тел других, пока еще мирно сопящих больных, я приподнял свое многострадальное лицо и невыспавшимся голосом пробормотал: «Через пять минут я как штык буду у вас на аудиенции». В двери удовлетворенно хмыкнули и черная тень Вари исчезла, освободив путь из коридора слепящему потоку яркого электрического света. Тихо выругавшись, я автоматически прикрыл глаза рукой. В глазах побежали «искорки». Я прислушался. Негромкий, монотонный звук нарушал абсолютную тишину, царившую в комнате. Кап…кап…кап… Тяжелые капли нехотя отрывались от блестящего ободка крана и с глухим звуком разбивались об эмалированную поверхность раковины. Кап…кап…кап… Черт возьми, когда же наконец починят этот ужасный кран! Хотя какое там починят – когда приходят чинить, он как назло затыкается и не подтекает. У него свой график капания и он никак не совпадает с графиком работы сантехников. А я каждую ночь из-за него по часу не могу заснуть. Вон Никитичу хорошо – при его слухе никакие громовые Вари, протекающие краны и землетрясения, ниже шести баллов по шкале Рихтера не в состоянии прервать его счастливые сновидения. Вот и сейчас, он, как ни в чем не бывало, похрапывает себе и похрапывает… Ладно, как говорится: «Такова жизнь».

Сделав над собою мысленное усилие, я свесил ноги и, нашарив ногами тапочки, принял вертикальное положение. Пружины на кровати, распрямившись, издали характерный звук. В палате было прохладно. Я спал, не снимая утепленные трико – батареи в помещении грели на полную мощность, но все их потуги в противостоянии с оконными щелями были обречены на провал. Поежившись, я поскорее накинул на себя фланелевую рубашку. Часы на тумбочке показывали удручающие цифры – 5 минут седьмого, что на целый час опережало обычный график уколов. Проклиная про себя судьбу, и, конечно же, изверга-Варвару, я обреченно вздохнул и, сдернув полотенце со спинки стула, пошел умываться.

Неширокая полоска желтого света из полуоткрытой двери разрезала комнату на две неравные половины. Она освещала пару пустых заправленных кроватей, и уже на излете зацепляла изголовье моей. Что делать с этой лампочкой в коридоре? Хоть разбей – так мне надоел каждое утро ее свет в глаза. Опять вспомнился мой сосед – Виктор Никитич Щукин. Вот он – сейчас преспокойно сопит на своей койке, полностью погруженной во тьму. Его кровать стоит перпендикулярно моей, практически за самой дверью, между раковиной и окном… Вот так, слово за слово, я почти описал всю нехитрую обстановку нашей палаты… Ах, пардон, еще же тумбочки – четыре штуки – ровно столько же, сколько кроватей и стульев. Теперь точно все. Вся эта немудреная мебель с трудом умещалась на двенадцати квадратных метрах. Зато общий объем комнаты был очень и очень пристойным – нехватка площади пола с лихвой возмещалась необъяснимо большой высотой потолка. Покрашенные голубой краской стены устремлялись вверх на высоту метров примерно четырех. Такую, что когда я смотрел наверх, мне казалось, что там, высоко, на отметке четыре метра над уровнем пола, воздух уже разряженный и холодный, а при большой влажности в палате, там соберутся тучи и будет снег. Или дождь. Впрочем, все равно… Так, что еще? Окно у нас было с двумя рамами, которые подпирал широкий массивный подоконник, служивший по совместимости полкой для гитары. Одно из стекол, как раз около моей кровати, было с извилистой трещиной, заклеенной кусками прозрачного скотча. При порывистом ветре оно смешно дребезжало, заставляя полоски скотча натягиваться в попытках изо всех сил удержать стекло. Но не эта трещина приковывала к себе взгляд при созерцании оконного проема: как зеленая фата на уродливой невесте, висели на нашем окне страшненькие желтые занавески. Они были короткие, где-то на треть окна и поэтому их функцию здесь я так и не определил. Ко всему прочему, на голубом фоне стен, они оставляли неизгладимое впечатление на мой еще неокрепший разум. Но довольно о грустном.

Умывшись и приведя себя в порядок, я захватил из тумбочки два заветных шприца, и поплелся в процедурную комнату. Шагая к двери, я услышал характерный хруст – под мой мирный тапок попал какой-то зазевавшийся таракан. Это был уже второй несчастный случай за срок моего пребывания здесь. Первый случился около месяца назад, только тогда я наступил на таракана босой ногой. Неприятнейшие ощущения. Бр-р-р. С тех пор я перемещаюсь по территории только в тапках… Тьфу, черт, опять получилось о грустном.

Процедурная находилась прямо напротив нашей палаты. Благодаря этому обстоятельству, мы имели солидную метражную фору перед остальными коллегами по несчастью и могли спокойно первыми сделать уколы. Замечу, что это была не пустая привилегия – каждый раз перед дверью процедурной разгорался настоящий ажиотаж на уколы. И если вам не повезло и вы оказались в конце живой очереди, но несмотря на это полны решимости во что бы то ни стало получить свою порцию витаминов в мягкое место, то будьте готовы простоять в этой цепочке около получаса. Если же вы не готовы на такие жертвы, выход есть – просто придти к искомой двери немного раньше других… Например, этих: по направлению к процедурной с разных сторон коридора постепенно стекались одинокие фигурки сонных больных, скорее напоминающих зомби, которых только что вытащили из склепов, всучили каждому по одноразовому шприцу и придали небольшое ускорение движения. Не дожидаясь острой и бескомпромиссной конкурентной борьбы со стороны неумолимо приближающегося с левого фланга дедульки из соседней палаты, я поспешно шагнул в приоткрытую дверь процедурной комнаты.

Даже если мои носовые рецепторы засорятся чешуйками от воблы или моих органах обоняния застрянет пельмень, я все равно учую этот специфический запах – запах спирта, крови, хлорки и лекарств. Чудовищная смесь. Того, кто понюхал ее хоть раз, при воспоминании о ней будет передергивать всю оставшуюся жизнь.

Меня передернуло. Вообще обстановку в процедурной нельзя назвать уютной или домашней – все вокруг было в кафеле, а на каждой стене висели лампы дневного света. Поэтому, заходя в кабинет из темноты, ты рискуешь быть навсегда ослепленным потоками белого света, отраженного от белого же кафеля. Переступая порог этой комнаты, мне каждый раз кажется, что я прихожу на покаяние в общественный туалет.

Варвара измерила меня оценивающим взглядом и склонилась над журналом утренних процедур. Интересно думаю, а что вот Варваре снится по ночам: таблеточки зеленые и красные, шприцики одноразовые или что-нибудь более приближенное к ее телосложению, Шварценнегер что ли. Варвара, между тем, вычитав все необходимое в журнале, взяла в руку ампулу с раствором и привычным резким движением сломила верхушку. Солидно. И впечатляет каждый раз.

– Чего во сне такого веселенького видел, что так улыбался? – поинтересовалась она, не отрывая взгляда от шприца с ампулой.

Сразу после этих слов в моем мозгу возникли весы, на одной чаше которых было очень нежелательное и раннее пробуждение, а на другой – все та же природная доброта и внушительные габариты Варвары. Эти чаши находились в примерном равновесии, неторопливо покачиваясь то в одну, то в другую сторону…

– Чего молчишь? Неприличное что-нибудь? – не унималась Варвара.

…Первая чаша с неприятным скрипом резко ухнула вниз. Зрачки немного сузились, я почувствовал накатывающее вдохновение, и меня понесло:

– Снилось мне, дорогая Варвара Николаевна, что стою я на огромном пляже, на берегу прозрачного гигантского моря из физраствора, – говорю. – На море штиль, душно, прямо как у вас здесь. А на поверхности, значит, плавают одинокие круглые шлюпки-таблетки: белые, красные, зеленые – на любой вкус. Рай для работника оздоровительной сферы, одним словом. И вот на одной такой зеленой таблеточке – вы, Варвара Николаевна, с большим таким веслом, – я вдохновенно показал разведенными в стороны руками длину весла.

– Так уж и с веслом? – Варвара заинтересованно повернулась в мою сторону.

– Именно с веслом. И с этой таблеточки вы мне так призывно кричите своим ласковым голосом: «Пустынный! Ну-ка бери два шприца и быстренько плыви ко мне! На пляже в тихий час поваляешься, когда отлив будет», и для пущей важности веслом по воде стучите. А я, значит, с берега кричу вам в ответ: «Не могу, дорогая Варвара Николаевна, я же плавать не умею».

– Правда не умеешь? – вставила Варя.

– Конечно, правда, вы за кого меня принимаете? – я возмущенно насупил брови и, сделав эффектную паузу, продолжил. – А вы со своей таблеточки, значит, мне кричите: «Дурак ты Пустынный! Я к тебе как к человеку, а ты плавать не умеешь!». А потом вы мне «фак» показываете и, усердно гребя веслом, уплываете в неизвестном направлении. И вот как раз на этом месте вы меня и разбудили.

– Да, знала бы – не разбудила, – многозначительно сказала она. – А что я там тебе показывала? «Фак»? Это что еще за птица?

Преждевременное пробуждение было уже практически окуплено и вторая чаша с природной добротой начала потихоньку перевешивать. Я подумал, что незачем расстраивать такую большую и доверчивую медсестру и решил скрыть от нее всю правду об этом жесте.

– Знаете, это по-английски значит ручкой помахать, попрощаться в общем.

Она взяла шприц и стала наполнять его прозрачной жидкостью из ампулы.

– А ты значит, английский хорошо знаешь?

– В пределах школьного курса, на большее я не претендую, – я умолчал об двухгодичных курсах у репетиторов.

– Ok. Come to me, Петруша. Сейчас плыть тебе никуда не надо, давай, снимай штаны.

Пока я послушно оголял тылы, в мою голову закралось смутное сомнение в том, что она все-таки знала, что такое «фак». Неким подтверждением моей гипотезы стал довольно болезненный первый укол, после которого из меня вырвалось банальное, но зато очень актуальное «Ой», а уж после второго рассеялись все сомнения – он впился в мои мягкие ткани жалом пчелы и я не смог сдержаться и как-то по утиному крякнул.

– Больно? – скорее утвердительно, чем вопросительно пропела слащавым голоском Варя.

– Щас сдохну, – говорю.

Да, думаю, Петечка, вот тебе и расплата за длинный язык и чересчур богатое воображение. В следующий раз будешь умнее…хотя вряд ли. Я осторожно натянул штаны.

– Спасибо за сотрудничество, – сказал я сквозь зубы, и, насколько позволяло мое уколотое самолюбие, величественно поплелся к двери.

– Это моя работа, детка, – Варя подмигнула мне и сдула воображаемый дымок с конца иглы.

«Все-таки Шварценнегер», – мелькнуло в голове, и я открыл дверь. Протиснувшись мимо старичка, держащего наготове аж пять шприцов и, утешая себя тем, что отделался всего двумя уколами, я неторопливо направился покурить в наш подвал.

Вот и подошло время вкратце описать все это лечебное заведение и обрисовать некоторые порядки, царящие внутри этих стен. Областная больница «НеПаЛ» располагалась почти в центре города, как раз напротив городского парка, окруженная со всех сторон однообразными коробками жилых домов. Наш городок никогда не отличался архитектурным изыском и чуть ли не все его строительные сооружения были похожи друг на друга как две капли воды. Не была исключением и пятиэтажное здание областной больницы – серые бетонные стены были составлены из цельных панелей, как в незамысловатом детском конструкторе, а большие уродливые окна еще больше усугубляли впечатление от этого шедевра неизвестного архитектора. И хотя ей было не так уж много отроду, все ее стены были испещрены извилистыми трещинами, кое-где залатанными темно-серым цементным раствором. Но, как вы понимаете, внешний вид это – еще не все. Внутренняя компоновка помещений вообще оставляла просто пугающее впечатление – бесчисленное множество темных переходов, узеньких проходов, запасных лестниц и, наконец, неожиданных тупиков не позволяло непосвященному человеку свободно перемещаться по больнице без проводника или, на худой конец, без плана эвакуации. В одно только наше неврологическое отделение можно было попасть тремя различными путями, по одному из которых, через запасную лестницу, я и направился в подвал.

Только не подумайте, что я большой любитель подземных помещений, а уж тем более – сторонник курения в них. Дело в том, что совсем недавно наша доблестная Дума приняла новый закон, запрещающий курение в больницах, школах, институтах и еще где-то. И теперь все наше крыло ходило покурить в подвал, хотя там тоже, в принципе, нельзя было, но медперсонал закрывал на это глаза, да и самих врачей частенько можно было там заметить с дымящимися сигаретами.

В подвале располагалась котельная и склады различных колясок, носилок, каталок и прочих медицинских прибамбасов. Даже подумать страшно, сколько поломанных ног, рук и судеб видели все эти медприспособления, сколько километров намотали они по запутанным закоулкам больницы, сколько еще намотают и насмотрятся… Ну, а пока они стоят в запыленных кладовках и ждут своего часа, для кого-то – недоброго часа. Подвал был практически необитаем, если не считать слесаря, работающего в подсобке. Впрочем, это был не факт – его никто и никогда не видел, в связи с постоянными запоями. Но оттуда иногда доносилась попсовая музыка, так что, как минимум, там жило привидение, причем – привидение с сомнительным музыкальным вкусом.

Сразу же после входа был довольно обширный закоулок, по бокам которого стояли лавки. Это и был так называемый «Порочный уголок убогих», в котором вечно курили хромые, косые, перебинтованные, загипсованные, нервные, а иногда даже просто здоровые люди. В этот ранний час здесь было пустынно, только в углу Пушок, свернувшись калачиком на своей подстилке, равномерно дышал во сне. Запоздало вспомнив, что опять забыл принести ему кусочек колбасы, я со старческим кряхтеньем присел на скамеечку и закурил. Пол здесь был бетонный, из-за нечастой уборки покрытый тонким слоем песка. Я уже знаю наизусть все трещины и неровности этого серого цементного пола. Сколько раз здесь сижу, и все время мой взгляд притягивает четкий отпечаток сапога на нем. Если присмотреться, то можно даже разглядеть причудливый узор подошвы и цифру «45» в зеркальном отображении. Видимо, во время заливки пола, один из строителей вляпался в еще не затвердевший раствор и поленился заровнять свой след. И вот уже много лет сотни глаз мимолетом замечают этот случайный след и тут же забывают о нем. Сносятся те сапоги, самого строителя не будет на свете, обрушится это здание, и, когда-нибудь, через миллион лет, эволюционировавшая обезьяна с высшим археологическим образованием раскопает этот окаменелый след и воскликнет: «Свершилось! Наконец-то я нашла это недостающее звено! Теперь есть доказательство эволюции человека! Я нашла недостающее звено между разнорабочим и прорабом!». Откуда ей знать, что это звено носило гордое звание «Плотник-бетонщик 3-го разряда»…

Глубоко затянувшись, я почти моментально ощутил, как «дало по мозгам», хотя сигареты были «суперлегкие». Я прислонился спиной к холодной стене. Мне вообще-то нельзя курить, врачи очень не советуют. И уж тем более пить, вообще ни капли нельзя. Я выпустил вверх струю белого дыма и вдруг подумал, что еще полгода назад совсем не курил, даже не переносил табачного дыма. Все это кажется было так недавно…и так давно, в далекой прошлой жизни. Да, все тогда было по-другому, я и сам тогда был совсем другой, в той далекой прошлой жизни…

– Молодой человек, вы знаете что в больнице курить запрещено? – невесть откуда взявшаяся молоденькая санитарка вывела меня из состояния оцепенения.

– Знаю, девушка, знаю.

– А вы знаете последствия курения? – назидательным голосом спросила она.

– Неужели рак легких!? – я округлил от ужаса глаза.

– И кроме этого еще выписка из стационара! – воскликнула санитарочка.

– О боже! – в тон ей воскликнул и я. – Это конец!

Девушка наконец смекнула, что над ней подшучивают. Она уперла руки в бока, насупила брови и протараторила:

– Я вам серьезно говорю. Мне что, за вашим врачом сходить? Так, тушите сигарету немедленно!

Она так энергично при этом трясла головой, что синий колпак на ней смешно подергивался в такт словам и, в конце концов, сполз на лоб. Невооруженным взглядом было заметно, что он ей велик. Тут же она привычным движением поправила его и вызывающе посмотрела на меня.

Пререкаться не имело смысла, и я, усмехнувшись, молча затушил сигарету в стоящей под ногами жестяной банке. Поднимаясь наверх, между первым и вторым этажом, я услышал как внизу чиркнула спичка. Еще раз усмехнувшись, я пошел дальше, в надежде досмотреть свой сон.

 

…Не спеша шагая по неисповедимым путям нашей больницы, я раздумывал о той девушке, которая мне так часто снится. Кто она и почему мне снится, если я ее ни разу не видел? Точно не видел, иначе бы обязательно запомнил. Нельзя не запомнить такую замечательную девушку. Может я и правда потихонечку с ума схожу, если вижу сны, которые так реалистичны? Хочется навсегда остаться там и не просыпаться каждое утро в этом непонятном мире из серого хрусталя. Хотя, если подумать, зачем мне знать кто она? Это на самом деле неважно. Главное, чтобы она снилась мне всегда, каждую ночь.

Я подошел к конечному пункту своего назначения – аптечному киоску, расположенному в вестибюле дальнего крыла здания. Нужно было купить рентгеновскую пленку, чтобы через полтора часа сделать просвечивание. Дернув за ручку, я понял, что киоск еще не работает. Часы работы ларька на двери гласили, что он должен был открыться в девять ноль-ноль, то есть двадцать минут назад. Но что такое двадцать минут для отечественного киоска? Это все равно что день для бесконечного космоса – то есть ничего. Так… ничтожная погрешность.

– Я вот тоже тут жду уже минут тридцать, – пожаловалась женщина, сидящая на лавке у входа. – Совсем распустились! Людям лекарства нужны, а они опаздывают на полчаса уже!

Она от негодования притопнула ногой. Я посмотрел на нее с сожалением – несмотря на нормальную температуру внутри помещения, она сидела в необъятной взлохмаченной шубе каштанового цвета и в причудливой меховой шапке, форма которой мне напомнила зефир в шоколаде. Наивная чукотская женщина, наверное, хотела зайти, купить лекарства и сразу уйти. Не получилось. Сейчас она сидела красная от жары, то и дело тяжело отдуваясь, но никак не решаясь снять шубу. Я потоптался для приличия на месте, но зная, что и тридцать и сорок минут для продавщицы аптечного ларька все еще входят в допустимую погрешность опоздания, не решился остаться ждать.

– Ладно, приду попозже, – сказал я, обращаясь скорее сам к себе, и, повернувшись на сто восемьдесят градусов, затопал в обратном направлении.

В палате ждал сюрприз – к нам положили новенького. Вообще-то палата у нас четырехместная, но до сегодняшнего дня в ней были прописаны только двое: я и Виктор Никитич – весьма неоднозначный старичок с парализованными нижними конечностями. Неоднозначный в смысле некоторых своих привычек, зачастую приводящих меня в неописуемое удивление.

Новенький был высоким парнем, на вид немного старше меня, с прямодушным располагающим к себе лицом и черными, как уголь, волосами. На нем был толстый вязаный свитер и спортивные штаны. Сейчас он занимался вталкиванием немощной больничной подушки в чистую наволочку. Хотя, я наверное слишком сильно выразился: «вталкивать» – это не про больничную подушку. Парень с недоуменным видом наблюдал, как подушка исчезла в темной бездне наволочки, оставив место для еще десятка таких же, как она. Когда я вошел, он поднял глаза.

– Максим, – представился он и первый подал мне руку.

– Петр, но можно просто Петя, – я протянул ему в ответ руку. – Извини, но пожать не могу – пальцы до конца не сжимаются.

– Не страшно, зато я могу, – произнес он и подтвердил свои слова действием. – В ближайший месяц будем с тобой соседями, если тебя конечно раньше не выпишут…

Я ухмыльнулся:

– Куда там, я еще здесь многих переживу.

– Да? А что у тебя серьезное что-нибудь? Ну, кроме руки, – он тем временем принялся за простынь.

– Всего и не перечесть, – у меня еле заметно дернулась щека.

Выручил Никитич, который оторвался от газеты и спросил:

– Ну а вы, молодой человек, с чем сюда пожаловали?

– У меня все просто, – он улыбнулся. – Сдал я, значит, на днях экзамены в аспирантуру, а зачисление только через месяц. Зато призыв на службу идет именно сейчас и по нашему району жуткий недобор намечается. Вызывают меня вчера в военкомат и говорят, что неплохо бы было и родине долг отдать. А я говорю, мол, и рад бы, но вот учиться продолжать жуть как хочу, очень, знаете ли, прикипел я к учебе, остановиться никак не могу. Они говорят, мол, правильно, что учиться хочешь, вот сходишь на годик в армию, а потом хоть всю жизнь учись. И постановляют мне, значит, явиться через два дня с вещами. Меня такие радужные перспективы не устраивали, и я по знакомству вот как бы на обследование лег. Так что со здоровьем у меня все в порядке, тьфу-тьфу-тьфу. А здесь я скрываюсь от вездесущего ока военкомата, – он о справился с простыней и взял в руки одеяло.

– Да-ам, – неопределенно промычал Никитич и вновь скрылся за газетой.

– Слушай Петь, помоги одеяло в пододеяльник запихнуть.

Я, придерживая левой рукой край пододеяльника, внимательно рассматривал нового соседа. Его прямота импонировала, да и судя по разговору, он был человек уверенный в себе и главное не зануда. А то лежал тут один нытик месяц назад, все на жизнь жаловался и бразильские сериалы по вечерам смотрел…Жуть...

– Все, спасибо, – он аккуратно накрыл одеялом простыню. – Тут случаем тараканы не водятся?

Виктор Никитич моментально отшвырнул газету и, потрясая руками, начал поведывать о наболевшем:

– Еще как водятся! Да еще какие! Вот такого вот видел, – и он показал пальцами какого. – В один прекрасный день я боюсь вообще не проснуться…

– Никитич до смерти боится тараканов, – пояснил я Максу об одной из непонятных привычек деда. – И поэтому, чтобы они не лезли к нему на кровать или в тумбочку, втайне прикармливает их в углу за дверью.

– Ну и что! Я как думаю: лучше пусть тараканы будут сытыми и спокойно спят, чем голодными и будут ночами лазить по тумбочкам и еще не дай бог по мне. – дед был на сто процентов уверен в своей правоте.

– А потом удивляется, что они размером с маленькую собачку, – язвительно сказал я и подмигнул Максу.

Максим засмеялся и заметил:

– Да, товарищи, не грустно тут у вас.

– И этот туда же, – проворчал под нос дед и, насупившись, опять зашелестел страницами газеты.

Макс еще раз усмехнулся и принялся распихивать все свое добро по тумбочке.

– Слушай Петь, раз ты тут завсегдатай, тогда растолкуй мне все. Ну в смысле что, да как здесь, а то я в больницу первый раз попал…

– Надейся, что в первый и последний.

– Что? – он недоуменно выглянул из-за дверки тумбочки. – А, ну да…Ты прав, лучше конечно сюда и в первый раз не попадать.

Я прилег на кровать.

– Право даже не знаю с чего начать…

– Начни с утра, – попросил голос в тумбе.

– С утра, так с утра… Подъем здесь не регламентирован, медсестра может поднять и в шесть и в семь на уколы, это их прерогатива и они сполна ею пользуются в корыстных целях. Потом поймешь в каких… – предвосхищая вопрос, сказал я. – Зато отбой ровно в десять и ни минутой позже. Правда, можно в коридоре посидеть почитать, но телевизор после десяти сразу вырубают. Он, кстати, посредине отделения стоит, там местная площадь, так сказать, находится. Диван там же и кресла. А, вот еще что: весь наш этаж неформально разделен на две части – красную и белую, по цвету краски на стенах коридора…

– Интригует. А мы значит какие?

– Мы – «красные». Так вот, в столовую сразу не может все отделение вместиться, поэтому вначале едят «белые», а уж потом «красные». Дискриминация по цветовой принадлежности налицо. Из-за этого они друг друга недолюбливают, хотя что там греха таить – если честно, тут настоящая «холодная» война. Сам скоро убедишься. Хотя до рукопашной дело пока не доходило.

– Уже боюсь, – Максим тем временем вытащил из пакета три мандарина, один протянул мне. – Угощайся.

– Спасибо.

Он встал и подошел к кровати деда.

– Угощайтесь, Виктор Никитич.

Газета пришла в движение и над ней появились глаза старика.

– Нет, Максим, спасибо. У меня самого этого добра навалом.

– Как хотите, – он сел обратно на кровать и стал срывать кожуру с мандарина. – Ну а еще что-нибудь интересного, кроме гражданской войны, расскажешь?

– Сейчас подумаем… – я напряг мозги. – А вот! Ты куришь? Да? Так вот, курение строго запрещено на всей территории больницы. Если совсем невмоготу будет, то можно спуститься покурить в подвал – там на это закрывают глаза.

– Понятно… А туалет надеюсь на этом этаже, или тоже в подвал придется спускаться? – спросил Макс. Он поглотил мандарин так, что я даже глазом не успел моргнуть и не прерываясь, начал чистить второй.

– Пока еще на этом. Как выйдешь – направо и до конца коридора.

– Пойду пройдусь на разведку. Ты не пойдешь? Курить хочется, а я все-таки боюсь не найду путь в подвал…

Я вдруг вспомнил, что мне давно нужно опять сходить к аптечному ларьку за дурацкой пленкой.

– Нет, мне надо в ларек сходить. Спроси у кого-нибудь еще дорогу. А если хочешь, меня подожди. Я скоро.

– Ладно, ограничимся пока туалетом, – он встал и, целиком закинув второй мандарин в рот, вышел из палаты.

Я тоже поднялся. На часах было уже почти десять. Такие прогулки в другой конец больницы не были конечно моей мечтой, но внутренний голос подсказывал, что если я туда не пойду, никто туда вместо меня не пойдет. Захватив с собой пакетик с мусором, я без особого энтузиазма опять потопал через тернии к аптечному киоску. Еще до того как я дошел до заветной двери, все та же уже знакомая женщина грустным голосом сообщила мне, что киоск так и не открылся и что она здесь уже сидит полтора часа. Шуба, правда, была отложена в сторону, но с шапкой она почему-то расстаться никак не хотела. Я ей ничего не ответил и молча уселся рядом на лавку. Подожду лучше здесь немного, чем сто раз ходить туда-обратно. Буфетчица напротив нас начала раскладывать на прилавке свои свежие пирожки и булочки. Они были пышные и восхитительно благоухали запахом свежеиспеченного хлеба. Я не удержался и купил у нее огромный горячий рогалик с орехами…

 

…Наивная надежда с четвертого раза увидеть долбанный аптечный киоск открытым разбилась об закрытую дверь, как профессор Плейшнер об асфальт. Точнее сказать разбилась она не об дверь, а об грустные глаза уже почти ставшей родной женщины на скамейке. Мне даже не пришлось до конца спускаться по лестнице: после того как мы встретились с ней глазами, я сразу все понял и молча повернул обратно. Было уже совсем нелегко подниматься на четвертый этаж, а в планы проклятой рентгеновской пленки явно не входило сдаваться малой кровью. Ну вот наконец и наша табличка с надписью «неврологическое отделение». Когда я проходил мимо столовой, там уже вовсю стучали ложки и слышалось довольное хлюпанье. Это обедали «белые». Значит скоро и наш черед. В желудке недовольно заурчало. Да, пожалуй что-что, а хороший аппетит за время походов в ларек, я нагулял отменный.

В палате все было тихо-мирно: Максим валялся на кровати в наушниках, которые тянулись к тарелке МР3-плеера, а за газетной ширмой слышалось мерное посапывание Никитича. Без прессы в руках дед вообще не мог заснуть: он ворочался, бормотал, опять ворочался и опять бормотал. Но как только перед ним оказывалась статья про какой-нибудь международный конфликт или очередной указ президента не воровать, его голова медленно, но верно клонилась вниз, и через какую-то минуту он уже спал как младенец.

Подойдя к тумбочке, я с неудовлетворением заметил, что кружка у меня не мыта, наверное, целый день. Внутри нее была коричневато-бордовая масса органического происхождения. Я взял кружку за липкую ручку и, брезгливо морщась, вылил все содержимое в раковину. Та поглотила забродивший компот и, наплевав на все правила этикета, издала довольную отрыжку. Раковина наша, честно признаться, была далеко не эталоном чистоты, хотя уборщица мыла ее каждые три дня. Просто эта чугунная штуковина была совершенно безразлична к этим стараниям трудового класса, и как были на ней наляпаны непонятные коричневатые подтеки, так они и оставались на желтоватой эмали. Не удивлюсь, если в таком виде она и сошла с конвейера.

– Так, Виктор Никитич, освобождай-ка свой стол, – знакомый голос поварихи Светланы Павловны за спиной, заставил меня от неожиданности вздрогнуть.

Вертикально стоявшая газета на кровати тоже вздрогнула и в который раз отползла в сторону. Деду всегда приносили еду в палату, но он, как человек воспитанный, не ел при нас, а ждал, когда мы тоже пойдем обедать.

– Ставьте сюда, Светлана Павловна, я попозже поем. Что-то сейчас не хочется. Ага… Спасибо, – Никитич отодвинул в сторону стопку журналов и газет, освобождая место для подноса с обедом.

– На здоровье... А вы ребята тоже идите кушать – ваш стол уже освободился…

– Хорошо, спасибо. Сейчас идем, – откликнулся я.

Макс вытащил наушники и спросил:

– Она обедать звала?

– Именно. Сейчас познакомишься с гастрономической стороной твоего обследования. Только кружку и ложку не забудь – с ними здесь большая напряженка.

Я, захватив ложку и соль, тоже пошел в столовую. Чем ближе я приближался к ней, тем явственнее ощущал запах капусты и картофеля. Этот запах навсегда прирос к данному месту, только в зависимости от времени суток менялась его насыщенность. В этом явлении абсолютно нет никакой загадки: просто подавляющее число блюд, подаваемые в нашей столовой, были приготовлены с использованием этих двух ингредиентов, да еще пожалуй воды. Это мог быть тушеный картофель с капустой или тушеная капуста с картофелем. Да-да, это были два разных блюда, различие между которыми состояло лишь в процентном соотношении ингредиентов. По такому же признаку различались щи с картошкой и картофельный суп с капустой. Но был на моей памяти случай, когда на кухню попала свекла и был у нас на обед борщ, должен признаться довольно неплохой борщ. К сожалению, никакая разовая свекла не смогла потеснить незыблемые позиции картофеля и капусты на камбузе и теперь, пожевывая бесконечную капусту, оставалось только вспоминать какой это был борщ…

– Нет, определенно они здесь ее не просто не солят, а даже немного подсахаривают, – возмущенно сказал Максим, уже в пятый раз подсаливающий капусту.

– Знаешь, я вначале тоже полсалонки высыпал, а вот сейчас уже привык как-то. Здесь постепенно ко всему привыкаешь…

– Я уж точно не привыкну... Ой, что-то я вроде насытился уже этой капустой, – он откинулся на спинку стула и стал внимательно изучать сидящих вокруг. – Молодежи я смотрю здесь не шибко много, если не сказать большего.

Подцепив вилкой лист капусты, который в прошлой жизни был парусом на бригантине, я запихнул его в рот. Он оказался дьявольски горячим.

– Ты прав, – сказал я, одновременно судорожно глотая воздух. – Кроме нас с тобой сейчас здесь никого моложе тридцати нету. Все-таки неврологические болячки в основном с возрастом приходят, так что молодые здесь редко бывают.

– А ты здесь давно? – спросил он.

Сделав над собой усилие, я наконец проглотил капусту.

– В этом отделении почти два месяца… – я отставил тарелку. – Давай о чем-нибудь другом поговорим, а?

– Ладно…извини если что, – Макс неловко улыбнулся.

– Да ничего, просто не хочу вспоминать…

Я допил компот из неопознанных распухших сухофруктов и попытался вывалить один из них из кружки, но он как намертво прирос ко дну. Пришлось взять кружку и потрясти ею над открытым ртом. Опять я по старой привычке взял ее правой рукой. Я даже не почувствовал, когда она выскользнула из непослушных пальцев и со звоном разбилась на десятки мелких осколков. Сразу наступила тишина – все разом замолкли и посмотрели в мою сторону. Правда через секунду уже опять отвернулись и, усердно чавкая, снова принялись болтать каждый о своем. А я как загипнотизированный смотрел на осколок дна кружки, на котором как присосавшаяся пиявка виднелся черный неизвестный сухофрукт.

Мгновением позже из кухни прибежала Светлана Павловна.

– Ничего страшного, Петя, я сейчас все подберу.

Я ничего не сказал. Она присела и осторожно стала собирать черепки в ладонь.

– Спасибо… Было очень вкусно, – машинально произнес я и, оторвав взгляд от осколков любимой кружки, вылез из-за стола.

Сейчас будет «тихий час», хорошо бы отдохнуть пару часиков…

 

Когда я проснулся, было уже без четверти шесть. На улице смеркалось, начинали зажигаться фонари. Трудовой день был почти закончен и рабочий класс потихонечку стал наполнять скверы и бульвары. Кучки людей время от времени высаживались на автобусной остановке и наспех организовавшись в длинную вереницу, спешили по узким снежным дорожкам к серым многоэтажкам. Хотя до дома подавляющее большинство людей добиралась транзитом через продовольственный магазин. Эту схему движения можно было разделить на две части, как в фигурном катании. Вначале обязательная программа – группа людей целенаправленно в унисон движется к магазину; затем произвольная – они же, разрозненно и хаотично разбегающиеся в разные стороны после выхода из оного. Когда к остановке подходил следующий автобус, весь цикл в точности повторялся…

Какие циклы? Какое фигурное катание? О чем я думаю? Наверное, еще не до конца проснулся. Я потряс головой, потом подошел к крану и умылся холодной водой, чтобы взбодриться. Вытирать лицо я не стал. Несколько ледяных капель затекли за шиворот. Стало прохладно и свежо. Вроде помогло. По крайней мере о фигурном катании я забыл, зато отчетливо вспомнил, что до сих пор не купил пленку. Накинув на свою тельняшку вельветовую рубашку и надев «хомячков», я без особой надежды на успех, отправился в очередной поход.

В фойе было пустынно и тихо, только лампы дневного света чуть слышно гудели над головой. Дверь киоска была по-прежнему закрыта. Одно из двух: либо он уже закрылся, либо так и не открывался. В поле видимости не наблюдалось также и грустной женщины, которую я почти стал отождествлять с аптечным ларьком. Чисто из спортивного интереса мне хотелось бы узнать ее судьбу, но к сожалению спросить об этом было решительно некого. Жаль. Продавщица бакалейных изделий также сгинула из этого загадочного места, не оставив после себя даже волшебного запаха свежих булочек. Опять жаль. Я бы сейчас с удовольствием скушал еще один рогалик. Потоптавшись на месте, я счел за благо поскорее убраться восвояси из этого «Бермудского треугольника». Поскорее не получилось – где-то в голове тихо, но настойчиво начал раздаваться глухой монотонный гул. Я стал подниматься медленнее, стараясь не двигать головой. Слишком много я сегодня ходил…

Когда я открыл дверь палаты, то перед моими глазами предстала спина и широкие плечи Варвары. Загораживая своим телом проход, она обращалась к кому-то в глубине комнаты. Пришлось поджать свой и так небольшой живот и протискиваться в зазор между ней и спинкой кровати.

– … Это тебе на анализ мочи, а это – на рентген…

Прежде чем она меня заметила, деревянная спинка кровати уже успела оставить занозу в моих и так многострадальных ягодицах. Она чуть отодвинулась и я проскользнул дальше.

– Петр! Проследи за ним. Чтоб утром все анализы сдал и ничего не забыл.

Она ткнула указующим перстом прямо на растерянного Макса, сидящего на своей койке. У него в руках была зажата пачка квитков на анализы и склянка с вечерними таблетками.

– Хорошо, Варвара Николаевна, будьте спокойны. Прослежу.

Она посмотрела на меня и со вздохом повернулась к двери.

– Хотя какая на тебя надежда… Алинке еще скажу, чтоб напомнила.

Дверь со стуком закрылась. Этот звук придал еще большую амплитуду моему молоточку. Я распластался на кровати.

– Она всегда так кричит? – спросил Макс.

– Нет. Она всегда так разговаривает. Лучше не доводить ее до крика, – я потрогал свой лоб. Температуры вроде не было. – Тебе я вижу трудный денек предстоит завтра.

Гул в черепе все нарастал и вот-вот должен был затмить все остальные звуки вокруг.

– Анализ мочи и крови, рентген, ЭКГ и еще уколы… Черт, забыл спросить, сколько шприцов мне покупать… – Макс швырнул на постель все бумажки и, нашарив тапки, поспешил вслед за медсестрой.

Я на ощупь нашел на тумбочке цилиндрик таблетки и, проглотив его, устало перевернулся на бок. Глаза слипались. В окне, огненными точками на звездном небе, плыли габаритные огни самолета. Они вяло моргали во тьме, то закрывая, то открывая свои красные глаза. Это было последнее, что я видел. Потом все выключилось и наступила тишина.






Дмитрий Оболенский. сверхНОВАЯ. Повесть. Глава 1. Петр Пустынный. 1 декабря.
Страница 2. <предыдущая> <следующая>








 

 


Рассылки Subscribe.Ru
Подписаться на NewLit.ru

 
 
 
 
 
  Интересные биографии знаменитых учёных, писателей, правителей и полководцев
 

 

Новости Авторы Проза Статьи Форум Карта
О проекте Цитаты Поэзия Интервью Галерея Разное
На Главную
  • При перепечатке ссылайтесь на NewLit.ru
  • Copyright © 2001 – 2006 "Новая Литература"
  • e-mail: NewLit@NewLit.ru
  • Рейтинг@Mail.ru
    Поиск